Книга Наденька, страница 78 – Мария Реутская

– У paрaименины в мае, – вдруг проговорила она, резко меняя тему. – Мы устроим небольшое торжество по этому поводу в нашей замоскворецкой усадьбе Кольцово. Так захотел отец, да и я, признаться, устала от Петербурга. Мы пригласим только самых близких друзей – будет только узкий круг. Мы будем очень рады вашему приезду.

– Я польщен, – отвечал Николай Федорович, почтительно кивнув. Узкий круг графа Строганова – сливки столичного общества. – Я непременно буду у вас. С превеликим удовольствием!

– Вы всегда желанный гость в нашем доме, и papaскажет вам то же самое… – Мари с тоской посмотрела на Шувалова.

Вскоре приехал граф Сергей Александрович Строганов, и мужчины стали говорить о делах – об уменьшении доходов с поместий вследствие прошлогоднего неурожая.

Расположившись в глубоком старом кресле, княгиня Надежда Федоровна Лопухова сидела в душной комнате с зашторенными окнами. Глаза ее были закрыты, и казалось, она крепко спит. Но вот раздался шум снаружи, и княгиня вздрогнула. Во всем ее облике – в строгом выражении лица, в резких нервных движениях, выдающих крайнее напряжение, – не осталось ничего от прежней Наденьки. Казалось, она постарела на много лет. Княгиня была одета в атласное платье черного цвета, ее волосы были стянуты в тугой узел и перевязаны черной лентой. Никаких украшений: на груди лишь золотой крестик, на безымянном пальце правой руки – след от обручального кольца.

Княгиня покинула Петербург тайно, в спешке. Никого не оповестив о своем отъезде, она разорвала все отношения со своими старыми знакомыми и больше не хотела с ними общаться. Она желала начать новую жизнь в городе, где никто о ней не знал. Но ее отрешенность от мира и затворничество настораживали.

За все время, проведенное в Москве (княгиня жила здесь уже более месяца), она ни разу не получила вестей от мужа. Она не знала, что с ним, ненавидит ли он ее, презирает ли. Так же, как раньше в Петербурге она хотела ехать в Москву, теперь в Москве она мечтала о Рощино. Весь мир был чужд ей. Она думала о том, что Сашеньке вскоре предстоит поступать в гимназию, и она не имеет права лишать сына общения, достатка, имени. Но она не знала, как ей быть. Рано или поздно ей придется вернуться в Петербург.

Уехала из Петербурга, скоро покинет Москву… Будто бежит от кого-то. Но от себя скрыться невозможно. Целыми днями напролет княгиня сидела одна в душной комнате, перестав чувствовать, перестав жить. Она дышала, потому что привыкла, и принимала пищу, потому что привыкла. Чувства притупились. Она подурнела, стала ворчливой. Но иногда бывали дни, когда что-то просыпалось в ее душе, она смеялась и плакала без причины, мечтала о будущей жизни в Рощино. Однако такие моменты быстро проходили, сменяясь еще большей апатией. Это было самое тяжелое время в ее жизни: безысходность душила ее, презрение к себе отравляло душу.

Княгиня снимала комнаты на Большой Екатерининской улице недалеко от Цветного бульвара. Окна дома выходили на зеленый сквер, а вдали виднелись золотые купола монастыря; перезвон колоколов воскрешал в ее памяти воспоминания о родительском доме.

Надежда Федоровна иногда нанимала извозчика и вместе с сыном отправлялась гулять по старой Москве. Она особенно любила Замоскворечье с его извилистыми переулками, деревянными двухэтажными особнячками с резными наличниками на окнах. Ей нравилась провинциальная суетливость москвичей, их простота и открытость, даже некоторая наивность в сравнении со сложным миром петербуржцев, в котором она задыхалась. Москва была ближе ее сердцу. Может быть, она заблуждалась, и дело было вовсе не в городе – она не знала наверняка.