Книга Огоньки на воде, страница 40 – Тесса Морис-Судзуки

Как только они вышли из джипа у клуба «Зеро», Гото повернулся к Дзюну.

– Сейчас же сотри с лица эту дурацкую улыбку, – злобно заявил он. – Не знаю, какого черта полковник поручил тебе эту работу, наверное, чтобы выяснить, как быстро ты ее запорешь. Я рассказал ему про случай в страховой конторе. Но он только посмеялся. А по мне, это печально. Откуда я знаю, может, ты и правда агент коммуняк и вредишь нам нарочно, чтобы сорвать нашу работу. Надо было разобраться с тобой сразу, когда тебя привезли в Токио.

«Разобраться». В отряде это выражение было в моде: «С этим парнем надо будет разобраться…»

Возможно, бурную реакцию Дзюна вызвали калейдоскоп чувств и предельно натянутые нервы. Но ядовитая враждебность сержанта вдруг заставила его психануть. Трясясь всем телом, он подступил к Гото, и слова вырвались изо рта прежде, чем он успел их обдумать.

– Думаешь, Гото, ты самый умный? Ты просто ублюдок, наглая сволочь. Я, значит, бесполезный? Предатель? Красный? С меня хватит. Я сыт по горло твоими оскорблениями. Я просто пытаюсь выжить. А ты? Продал душу американцам. Разве не они были врагами Японии всего несколько лет назад? Ты же японец, а работаешь на них! Даже говоришь по-японски как американец. Да ты больший предатель, чем я.

Гото схватил Дзюна за воротник куртки, сильно толкнул к ограде и прижал предплечьем горло. Притиснутый к острым прутьям, Дзюн безуспешно пытался высвободиться – откуда у Гото столько силы? Какое-то бесконечно долгое время сержант, чье лицо исказила ярость, молча смотрел ему в глаза. Он словно застыл, и это было опаснее любых слов.

И вдруг слова полились потоком.

– Думаешь, я люблю Америку? – зарычал Гото. – Люблю полковника? Так думаешь? Ты ни черта не понимаешь. Сказать, что Америка сделала с моей семьей? Америка забрала нашу ферму. Наш дом. Засунула нас в крысиную нору посреди пустыни. Мой отец там умер.

– Прости, – прошептал Дзюн, но Гото его не слушал.

– Отец родился в Калифорнии, как и все его дети, включая меня. Он любил Америку, гордился тем, что американец, а потом началась война, и вдруг нас окрестили подлыми япошками и заперли в клетке, как опасных животных. Папа не смог этого вынести. Даже не хочу говорить о том, как он умер. Я пошел в армию не потому, что люблю Америку. Я пошел в армию, чтобы выжить, и Советы я ненавижу еще больше. Американцы просто забирают твою землю и имущество. А красные, если тебя ненавидят, просто тебя убивают, и твою семью тоже. И не смей больше говорить, что я предатель, еще раз скажешь – задушу тебя голыми руками. Понял?

В тусклом вечернем свете Дзюн увидел, как в глазах Гото что-то блеснуло – неужели слезы?

– А если повторишь то, что я тебе только что сказал, – тоже задушу, – добавил сержант, уже мягче.

Гото резко отпустил куртку Дзюна, повернулся и пошел ко входу в клуб «Зеро». Но через несколько метров оглянулся. Дзюн вздрогнул, ожидая новой вспышки гнева, но сержант опять застал его врасплох.

– Эй, Камия, – сказал он совершенно спокойно, – в покер играть умеешь?

– Нет, – ответил Дзюн.

– Идем. Научу, – сказал Гото.

И они вместе пошли через пустырь к входу в клуб «Зеро», освещенному огненной дугой.

* * *

Дзюну потребовалось лишь несколько дней, чтобы запомнить содержимое коричневой папки. Он узнал место и дату рождения Лисы, выяснил, в каких школах она училась, как назывался поэтический кружок в Каруидзаве, который она посещала до переезда в Маньчжурию, еще до войны. Он прочел полицейские отчеты о ее жизни в Харбине, где она состояла в левом литературном кружке; судя по именам, это была космополитичная группа – китайцы, русские и евреи. Имена ему ни о чем не говорили, но он подумал: возможно, это какие-то знаменитости, о которых он мог бы и слышать.