Книга Цепная реакция, страница 87 – Дмитрий Поляков-Катин

В принципе «раствориться» в Берлине было довольно просто — если не попадать в поле зрения полиции. Город производил впечатление разворошенного муравейника: снующие во все стороны воинские подразделения; французы, хорваты, итальянцы, датчане со своим оружием и техникой; беженцы, волокущие за собой спасенные пожитки; мертвые очереди за продуктами, производящие впечатление безнадежности; потерянно бредущие куда-то старики; чернаямасса военнопленных и рабочих с оккупированных территорий на руинах отмеченных налетами союзной авиации кварталов; нескончаемый топот сапог по лоснящимся мостовым, смешанный с ревом военной техники, перемалывающей асфальт в обледенелую крошку. Неразбериха объяснялась не столько страхом из-за фатальных провалов на фронте, сколько нарастающей разбалансировкой общего управления, когда поток противоречащих друг другу приказов и директив, конфликты вокруг приоритетов в срочности того или иного решения то и дело вгоняли в ступор исполнителей на всех уровнях — и все равно поспеть за событиями не получалось. В тяжелые времена самым негативным образом сказалось вечное проклятье немцев — разросшийся бюрократический аппарат. На каждый сделанный шаг по-прежнему требовалась куча согласований; мелочная опека государственными и политическими органами всех сторон жизни, включая военную, привела к массе ошибочных решений, которые никто не посмел оспорить, в то время как русские и американцы на период войны предельно упростили систему управления хозяйственной жизнью. У берлинского обер-бургомистра Штега руки опускались оттого, что на каждый чих — будь то эвакуация, промпроизводство или ремонт канализационных труб — требовалось получать разрешение гауляйтера Геббельса, для которого, кроме мер по организации обороны города, важных дел в Берлине, похоже, не существовало. Всегда покорный воле партийных бонз, Людвиг Штег готов был «задушить обезьяну», но запала хватало лишь на то, чтобы истощаться в ночных проклятиях по адресу «колченогой дыры в заднице» за бутылкой штайнхагера.

Хартмана удивило, что Шольц назначил встречу в Веддинге — районе, примыкающем к традиционно неблагополучной северной части города Норден, где можно было не только расстаться с бумажником, но и получить в челюсть. Дома здесь казались более серыми и обшарпанными, чем в других районах города, улицы словно пропитались грязными ароматами старых тюфяков и копотью печных труб. Как ни странно, Норден пострадал от бомбежек в наименьшей степени, несмотря на то, что здесь размещались многие заводы, причем некоторые, несмотря на бесконечные перебои в снабжении электроэнергией, кое-как работали до сих пор.

В сгущающихся сумерках Клос вел машину, не включая фары. Люди были похожи на тени, усугубляя атмосферу мрачности,они заныривали в черные дыры пивных, чтобы там пропустить кружку пива или рюмку дрянного коньяка. Проезжая мимо круглого прудика, Хартман задержал взгляд на мальчишках, которые, как на железных коньках, гоняли по светлому от снега льду на подобранных среди отбросов свиных косточках от айсбайна, примотав их шнурками к ботинкам.

Вот и вывеска «Картон. Образцы. Фабрика П. Хэнеля». «Фабрикой» называлась мануфактура, разместившаяся в подворотне нулевого этажа пятиэтажного жилого дома, уже не работающая. В поделённых на маленькие фасеты окнах с повсеместно выбитыми стеклами гуляет ветер, дверь висит на одной петле, но откуда-то из глубины доносятся живые голоса. Улица пуста и безжизненна.