Книга Цепная реакция, страница 19 – Дмитрий Поляков-Катин

—Здесь Шольц. Попросите зайти ко мне гауптштурмфюрера Гутенкопфа. И принесите чашку кофе покрепче.

Зашел Гутенкопф, тучный, с усами à la фюрер и выпирающим зобом, наводящим на мысль о базедовой болезни.Шольц выложил перед ним новогоднюю сводку.

—Что это?

—Что? — не понял Гутенкопф.

Шольц ткнул пальцем в бумагу:

—Вот это.

—А что? — Гутенкопф уткнулся в сводку. — Не понимаю. Рядовое убийство.

—Рядовое?

—А что? — Он вновь пробежал глазами текст. — Я, конечно, понимаю: швейцарец и всё такое прочее. Но его же не ограбили, ничего. Просто пристрелили. Банальный висяк. У них знаешь, сколько сейчас такого добра? Век не разгрести.

—Поэтому они сразу списали дело в архив? А у нас никто и не дернулся!

—Послушай, это дело крипо. Списали — значит, были основания. Нам что за дело? Мы сами тут зашиваемся. Да и потом, была бы охота копаться в чужом дерьме.

Шольц сокрушенно мотнул головой и, не глядя на Гутенкопфа, неожиданно жестко отчеканил:

—Свяжись с крипо. Документы — мне на стол. Досье, всё, что имеется: кто? чем занимался? когда приехал? зачем? с кем встречался? где жил? Все контакты — по дням, по часам, гаупт-штурмфюрер. По минутам. Досконально! Быстренько! И еще: как получилось, что следствие по этому делу поручено именно Вилли Гесслицу?

Изумленный Гутенкопф пожал плечами:

—Да хрен его знает.

Выходя из кабинета Шольца, он едва не сбил с ног унтершарфюрера с подносом.

Кофе показался Шольцу недостаточно крепким. Впрочем, он всегда казался ему таким. Оставалось радоваться, что хотя бы не из цикория, как повсеместно; гестапо снабжалось пока еще по высшей категории — во всяком случае, центральный аппарат. Потягивая горячий напиток, Шольц пытался проанализировать цепочку: ядерный физик — Цюрих — Хартман — Берлин — Гесслиц — урановая программа рейха.

– Mожно хотя бы один день обойтись без алкоголя?

— Кружка пива, мамочка. Какой же это алкоголь?

—Третья кружка — не алкоголь?

—Необразованная ты женщина. Пиво — оно как вода: выпил — и сразу удалил. Ничего не задерживается.

—За дуру меня держишь? Идем домой.

—Хочешь, чтобы я бросил тут пиво? Два франка, между прочим.

—Ладно, допивай и пойдем.

Кельнер подмигнул Хартману и украдкой кивнул в сторону пары за столом: дородной, плечистой дамы с чрезмерно напудренным лицом и, точно в противоположность ей, щуплого, облезлого мужчины в заношенном рабочем комбинезоне.

—И так каждый день, — тихо сказал кельнер. — А потом вместе надираются. Баварцы. Сбежали в начале войны. Так и болтаются без дела.

Хартман бросил на них равнодушный взгляд. Он сидел за барной стойкой в облаке табачного дыма и задумчиво покручивал перед собой бокал с коньяком, который даже не пригубил, только нюхал время от времени. В этот кабачок он заглядывал довольно часто, здесь его знали.

В последнее время Хартман испытывал приступы чудовищной усталости на грани апатии, ему стоило немалых усилий воли, чтобы удерживать себя в форме. В такие минуты он старался хоть ненадолго оказаться там, где легкость общения не обязывала ни к чему другому, кроме лишней рюмки коньяка.

О гибели Леве он узнал днем. Москва спрашивала, кто мог знать или даже просто догадываться о контактах Хартмана с физиком, и предупреждала о возможной опасности со стороны третьей силы, о которой Хартману предложено было делать выводы самостоятельно. Поскольку речь шла об урановой программе рейха, Центр обозначил крайнюю заинтересованность в продолжении работы, однако, если угроза окажется реальной, не возражал против выхода из игры. В любом случае финальное решение оставалось за самим Хартманом.