Книга Цепная реакция, страница 20 – Дмитрий Поляков-Катин

Кельнер сделал звук радио погромче. Передавали «Swinging on a star». Бинг Кросби мягким тенором воспевал добродетель во всех ее проявлениях. «Герои, — мрачно подумал Хартман. — Уже не боятся слушать американцев». Последние полгода швейцарцы осмелели. Запахло поражением рейха, и немцам закрыли транзит военных грузов через территорию страны, хотя вагоны с трофейным золотом по-прежнему беспрепятственно преодолевали границу, оседая на теневых счетах филиалов второстепенныхбанков.

Хартман загасил окурок и сразу достал из пачки новую сигарету. Навалившаяся на сердце тяжесть мешала сосредоточиться. Эрик Леве был человек, который ему поверил… Что будет с его женой Лорой, когда она узнает?.. Он представил ее — маленькую, смешливую, с голубой сединой, лебединой шеей и осанкой бывшей балерины, всегда подчеркнуто элегантную, страстную поклонницу итальянской оперы.

Познакомились они не случайно. На него указали из Центра. Профессор Леве был известен как видный сотрудник группы Гана-Штрассмана периода открытия расщепления урана. В 40-м по приглашению Цюрихского университета он уехал из Германии читать лекции да так и остался в Швейцарии, оформив лицензию на преподавательскую деятельность. При этом, как стало известно, профессор не терял связи с коллегами в рейхе. И как раз именно с теми, которые были задействованы в урановой программе. Он по-прежнему оставался гражданином Германии, поэтому переписка, хоть и перлюстрировалась, со стороны СД не пресекалась.

Хартман завязал знакомство с четой Леве на «Риголетто» в Цюрихской опере, в антракте разговорившись о противоречиях итальянской и австрийской музыкальных школ. Суждения его были парадоксальны и забавны, что понравилось Лоре. Довольно долго искал он подход к профессору, обожавшему античность и средневековую архитектуру, но не особенно воодушевленному познаниями Хартмана в этих вопросах. Доверие установилось позже. Неожиданно они сошлись на любви к скачкам и вообще к лошадям. Оказалось, что внешне неуклюжий Леве умел сидеть в седле, в Германии у него даже была своя конюшня в три рысака, с которыми он расстался с болью в сердце. На ипподроме Дильсдорф время от времени проходили местного значения скачки, а у Хартмана, по счастью, нашлись знакомые жокеи. Достаточно было пригласить Леве на конную прогулку, чтобы зерна дружбы дали первые ростки.

Постепенно между ними установились искренние отношения. В разговорах Хартман все чаще ненавязчиво обозначал негативное отношение к режиму Гитлера. Поначалу Леве избегал подобных тем, но однажды во время утренней прогулки на лошадях он неожиданно сказал:

—У вас могло сложиться впечатление, что я сбежал. Но нет, с Германией я временно расстался. Чувствуете разницу? Временно. Мое разочарование в нацистской идеологии началось, как ни странно,тогда, когда Шпеер понастроил эти чудовищные гробы в духе монументального кретинизма, все эти рейхсканцелярии, фюрербау, дома искусства и прочие монстры. Тогда-то я и задумался: а что, собственно, связывает меня с режимом Гитлера? Как выяснилось, ничего. И даже больше, чем ничего. Я знал Шпеера. Это был умный, образованный человек. Как он докатился до такого? А теперь к тому же еще и стал министром вооружений. С ума можно сойти! Бедная Германия. Да, я считаю себя ее патриотом. И именно потому, что не приемлю концлагерей. У меня, видите ли, другие пред- почтения в архитектуре.