Книга Цепная реакция, страница 149 – Дмитрий Поляков-Катин

Но он не успел. Спохватись Бум хотя бы днем раньше, и шанс на завтра, на джаз по ночам мог и возникнуть. Прямо в дверях собственного дома его скрутили и в наручниках грубо запихнули в подъехавший черный «мерседес-бенц». Он не проронил ни слова, поскольку окаменевшие профили сидевших по обе стороны от него субъектов в одинаковых плащах не оставляли сомнений, с кем он имеет дело. К тому же накрывший его девятый вал ужаса всецело сковал в нем способность к какому бы ни было действию. Ему просто не верилось, что такое может случиться с ним — умным, опрятным, талантливым.

На переднем сиденье Шлихт ел слоеные пирожки с сыром Бума и запивал их его же пивом, то и дело ругая «Шютценгартен»: «В распоследней забегаловке рейха пенистое лучше, чем это швейцарское пойло!» По радио играл джаз-бэнд кларнетиста Клода Лютера. Устав получать выволочки от Шольца, Шлихт начал действовать по собственному разумению, как говорится, на свой страх и риск, благо в подчинении у него было трое головорезов, готовых на все, лишь бы задержаться в спокойной, сытой по сравнению с рейхом Швейцарии подольше. Поскольку из участников переговоров Шелленберга с янки, помимо Хартмана, трогать которого было запрещено, Шлихту был известен только Анри Бум, он решил взяться за Бума. Ничего другого он придумать не мог, как ни старался.

В тридцати километрах от Цюриха в горном лесу гестапо владело охотничьим домиком. Место было глухое, к нему вела единственная дорога, больше похожая на тропу. Туда и был доставлен стоматолог. Полночи с небольшими перерывами Шлихт изнурял его допросами, которыесопровождались истязаниями с применением подручных средств, как то: раскаленная кочерга и швейные иглы. Почти сразу, не дожидаясь побоев, Бум вывалил абсолютно всё, что знал и о чем догадывался в связи с переговорами, но Шлихту было мало, ему казалось, что стоматолог что-то не договаривает, и потому он приказал перейти к экзекуции. Невзирая на мольбы, Бума при- вязали к столу. Шлихт сидел на скамье напротив, наблюдал за происходящим, и в голове у него крутилась одна и та же дурманящая, странно притягательная мысль, заставлявшая маленькие глазки жадно расширяться: «Неужели такое возможно? Вот так, безжалостно, властно манипулировать чужой болью?» — и спина покрывалась колючими мурашками, как бывает в постели с желанной женщиной.

Светлой, детской любовью Шлихт любил кино — и не просто кино, а любовные мелодрамы. Сколько раз завороженно, как в первый раз, смотрел он знакомые до последней реплики «Люби меня», «Девушку моей мечты», «Игру в любовь», «Мы делаем музыку». В силу природной сентиментальности Шлихт проживал экранные истории, как собственные. Он даже мог пустить слезу в особенно трогательных сценах. Когда вместе с дочерью они смотрели на Кристину Зёдербаум, Густава Фрёлиха, Марику Рёкк или Ольгу Чехову, им казалось, что и в их жизни приключалось нечто подобное, тем более что фройляйн Шлихт сама мечтала выбиться в актрисы и даже снималась в паре массовых сцен на киностудии в Бабельсберге. Зачарованно наблюдая за мучениями стоматолога, Шлихт ловил себя на абсурдном впечатлении, будто всё это творится не с ним, а в каком-то удивительном фильме, где вот-вот появится Ильза Вернер и обернет происходящее в сцену из легкомысленной оперетты.