Книга Цепная реакция, страница 147 – Дмитрий Поляков-Катин

—Сейчас свернем, — сказал Хартман.

Чуешев не слышал, он смотрел на Элен. Завидев впереди по- ворот, она слегка помахала ему пальцами, прощаясь, а он не ответил.

Несколько безнадежно коротких секунд — и «фиат» разъехался с «саурером» почтовой службы в разные стороны.

«Финансовому ковбою» Баю не хватило влияния, он не смог ничего сделать, кроме как узнать время и маршрут следования автобуса с архивами БМР. Поэтому приоритет в решении проблемы сместился к Хьюго Маршалю по прозвищу Мухобойка с его простыми, грубыми, но результативными методами.

Маршаль занял позицию в заброшенном доме, со второго этажа которого до самого горизонта просматривалась Баденер-штрассе. Расстегнув брезентовый чехол, он достал оттуда фаустпатрон, метровый немецкий противотанковый гранатомет, и зарядил его гранатой. Затем выглянул в окно, приложив к глазам бинокль. На трассе появился желтый автобус. Маршаль посмотрел на часы и покачал головой — автобус приехал раньше часа, который обозначил Бай. Подхватив оружие, он спустился вниз и замер в подъезде с выбитой дверью, предварительно подняв на гранатомете прицельную планку. Прислушался… автобус приближался, был уже слышан рев его двигателя. Тогда Маршаль взвел ударный механизм, выступил из дома и твердым шагом направился к трассе. Расстояние между ним и автобусом стремительно сокращалось. Обеими руками Маршаль обхватил ствол фаустпатрона, поместил его под мышкой. Выйдя на середину трассы, он замер, прицелился и, выждав несколько секунд, нажал спусковое устройство. Вышибной заряд, воспламенившись, выбросил гранату из ствола, сзади вырвалась огненная струя пороховых газов. Развернув в полете лопасти стабилизаторов, граната понеслась в лоб автобусу, водитель которого в последнее мгновение бросил руль и в ужасе закрыл голову локтями.

Княжна ничего не успела понять и почти ничего не почувствовала…

На загородной дороге, прямо в поле, стоял «фиат» Хартмана. Сам Хартман, прислонившись к радиатору, молча курил, осыпая пальцы пеплом, который забывал стряхивать с догорающей сигареты. Чуешев, свесив голову и расставив ноги, сидел на подножке. Над свежими, изумрудно-зелеными травами птицы свистели совсем уже по-весеннему.

Анри Бум и правда не появлялся в кирхе Гутхирт после того, как капеллан, с которым у него установились добрые отношения, шепнул ему, что слышал, как викарий Жозеп говорил о нем с неким посетителем, судя по акценту, немцем — кто-то сказал, что этот человек служит в гестапо. Якобы викарий интересовался, может ли тот сказать что-то о господине Буме и еще о каком-то человеке, имеющем шведское имя, но на самом деле являющемся полуиспанцем. Бум насторожился — и не напрасно: он заметил за собой слежку, по всем признакам, со стороны той самой организации, о которой ему говорил капеллан.

Сказать, что Бум испугался, — ничего не сказать: на фоне близящейся развязки его охватила настоящая паника. Отношения с гестапо никоим образом не входили в его планы. Он знал и их хватку, и их методы, далекие от интеллигентских манипуляций Шелленберга, которого, кстати, он поставил в известность о своих опасениях, но не дождался ответной реакции. Все надежды на послевоенное благополучие запылали в его воображении погребальным костром. Он замкнулся. Свел отношения с дочерью к телефонным разговорам. В клинике появлялся в первой половине дня. Дурные предчувствия мучили его. Дома, сидя в кресле возле своей роскошной английской радиолы «RGD», он до глубокой ночи слушал Гленна Миллера, Бенни Гудмена, Арти Шоу, Каунта Бейси, все эти «Moonlight Serenade», «Sing, Sing, Sing», «Begin The Beguine» — и мысленно уносился в мир грез, где нет войны, Шелленберга, гестапо, а есть только покой, один сплошной покой. Он любил джаз, любил дочь, любил комфорт. И вот теперь это всё зашаталось. Что угодно, но Бум не мог выйти из игры своих эсэсовских кураторов, чтобы переждать грозу. Могло вылезти многое такое, что сделало бы его объектом интереса победителей. Бум голову сломал, думая, как теперь ему поступить. И вот когда по радио мягким голосом Джимми Уэйкли с женским вокалом в тысячный раз зазвучала «You are my sunshine», он решил поговорить с Хартманом, так как догадывался, какого полуиспанца имел в виду викарий Жозеп.