Книга Цепная реакция, страница 120 – Дмитрий Поляков-Катин

—Известно вам, по какой причине вас задержали?

Хартман провел рукой по подбородку, как бы извиняясь за то, что не смог побриться. Потом положил ногу на ногу, обнял ладонями колено и недоуменно развел большие пальцы в стороны:

—Знаете ли — нет.

—Хорошо. Я вам скажу…

—Простите, с кем имею удовольствие говорить?

—Хаусманн. Меня зовут Хаусманн. Майор службы безопасности.

—Очень приятно. Продолжайте, пожалуйста.

Хаусманн без улыбки усмехнулся и продолжил:

—Вы, господин Лофгрен, обвиняетесь в незаконном пересечении границы с Германией под другой фамилией и с фальшивыми документами.

—У вас имеются подтверждения?

—Имеются. И их будет больше, если понадобится.

—Это единственное обвинение в мой адрес? — уточнил Хартман.

Хаусманн окинул его заинтересованным взглядом:

—Если не считать цели вашей поездки.

—Ну, прежде чем обсуждать цели моей поездки, нужно доказать, что она была — не правда ли? Когда, по-вашему, я пересек границу?

—Двадцатого января.

—Маловероятно. В двадцатых числах я отдыхал в Венгене. С дамой, имени которой я вам, по понятным причинам, сообщить не могу. Администратор гостиницы записал мою фамилию и номер моего автомобиля. Можете проверить.

—Это не понадобится, если я говорю не с Георгом Лофгреном, а с Хартманом, подданнымВеликогерманской империи.

—Не понимаю, о чем вы говорите.

—Ну, если не понимаете, вот телефон, можете пригласить сюда шведского консула.

—Консул — занятой человек. Я приглашу его, когда всё станет ясно.

—Ладно. Мы сформируем пакет претензий к вашей персоне. А пока думайте, какую кашу вы тут заварили.

Хаусманн поднялся и направился к выходу. Прежде чем выйти сказал:

—Вы из тех лягушек, которые до последнего барахтаются в сметане, надеясь сбить ее в масло и выпрыгнуть. Только может получиться так, что сами в этом масле увязнете.

Хартман печально кивнул:

—Я подумаю и об этом, когда у вас будут доказательства не только моего выезда из Швейцарии, но и въезда. Ведь я — здесь.

—Вы проиграли, Лофгрен. Придется это понять.

Шагая к машине, Хаусманн сказал сопровождавшему его помощнику:

—Не трогайте его. Пусть посидит. Дней через пять вернемся к нашему разговору.

Когда ключ в двери тюремной камеры дважды провернулся, Хартман лег на свое место, выдохнул облегченно и, зевнув, сказал:

—Ну-ка, товарищ младотроцкий, продолжайте вашу речь. Что там говорил ситуайен Робеспьер про общественную собственность?..

Белый снег пылил за окном, последний снег февраля. Окно было без стекол и без рам — дыра в пустой, серый мир. Старые руины, плод полугодовой давности бомбардировок, поседели от слежавшейся пыли. В соседнем здании, оставшемся без внутренних перекрытий и крыши, трепетали отблески костра — видимо, кто-то готовил себе еду. Из глубины развалин доносился надрывный вой собаки, до которой никому не было дела.

—Знаете, Манфред очень расположен к русской культуре. К русской: советскую он не знает. У них в семье вообще трепетное отношение к вашей музыке, к литературе. Дядя Беттины перевел на немецкий язык «Войну и мир» Толстого. Вернер Бергенгруен, известный писатель, слышали? Достоевский, Пушкин — они их обожают. Беттина на рояле играет Чайковского. И в то же время… — Оскар Блюм нервничал. Он ходил по засыпанному щебнем полу взад-вперед перед провожавшим его глазами Дальвигом. — И в то же время вы должны понять, Манфред все-таки имеет звание — штандартенфюрер. Понимаете? При входе в усадьбу висит огромная картина, на ко- торой Гитлер вручает ему Рыцарский крест с дубовыми листьями, и я не замечал у него желания избавиться от нее. Два его брата погибли. Он барон, в конце концов. У него есть представления о приверженности Германии, о долге. В его понимании страна — под ударом, и обязанность немца — разделить ее судьбу.