Книга Цепная реакция, страница 119 – Дмитрий Поляков-Катин

И он пересказал Гиммлеру свой разговор с Каммлером.

Гиммлер подошел к столу, снял трубку телефона.

—Свяжите меня с обергруппенфюрером Каммлером. Да, сию минуту. — Прошло несколько секунд. — Алло! Каммлер? Здесь Гиммлер. На испытаниях в Тироле будет присутствовать Шелленберг. Нет. Никаких «но». Послезавтра я — в Берлине. Нам надо поговорить. Жду вас в одиннадцать утра на Принц-Альбрехт-штрассе.

Как только захлопнулась металлическая дверь тюремной камеры, как только затылок уткнулся в тощую подушку, как только погас свет и в зарешеченное окошко заглянула холодная луна, на Хартмана навалилась такая усталость, о какой он не мог и помыслить. Казалось, миг — и он провалится в непробудный сон, но нет, сон не шел, а тянулось какое-то назойливое вращение лиц и событий, от которых хотелось отмахнуться, но они порхали в его сознании, как лесная мошкара, и не давали ему забыться. Тогда он заломил руку за голову и стал думать о сыне. Какой он теперь? Что любит и чего не любит? Какие читает книжки?.. Ждет ли он его?..

Весь день после ареста Хартман пробыл в камере, никто его никуда не вызвал и не предъявил никаких обвинений. Помимо него здесь находились двое сидельцев — бывалый жулик, который якобы стащил из инкассаторской машины мешок с деньгами, и какой-то нелепый человек лет шестидесяти, утверждавший, что удерживают его тут за приверженность идеям троцкизма: он постоянно декламировал немецких поэтов, смеялся собственным шуткам и явно был не в себе.

— Мне всегда было интересно в человеке это решение убить, совершить смертный грех, когда внутри, в голове все решено, и никакие мольбы и увещевания не способны изменить однажды принятое решение, — сладострастно растягивая слова, вещал он, поблескивая из своего угла воспаленными глазами. — Только такие люди способны перевернуть мир.

—Заткнись, скотина, — лениво бросал в его сторону жулик, переворачиваясь на бок.

—О-о, — возбужденно отзывался троцкист, — вам не нравится. Так будьте Дантоном, Робеспьером, Маратом! Единоличное владение имуществом ведет к угнетению населения, масс, всего народа. Нет, я не осуждаю ваши методы — насилие оправдано идеей. Но передайте экспроприированные вами деньги на дело, на поприще, на революцию в конце концов — и вам зачтется.

—Ага, как же, — ворчал жулик.

—В вас говорит мелкобуржуазная часть вашей личности. Убейте ее, задушите, проникнитесь перспективой исправления несправедливости.

—Я сейчас тебя придушу, если не заткнешься!

—Зачем душить? Возьмите ледоруб! — пафосно воскликнул тот и, запахнувшись в пиджак, стих на своем лежаке, бормоча: — Comme vous y allez. Comme vous y allez. —После чего тихонько нараспев продекламировал себе под нос:

О сладкий поцелуй!

Залог небесного блаженства,

Маленький пропуск в рай.

Отчего-то под эту левацкую трескотню Хартман неплохо выспался.

Поздно вечером его вывели на допрос. Желая лично увидеть человека, о котором ходило столько слухов, в Хорген прибыл начальник «Бюро Ха» майор Хаусманн.

Хартмана привели в очень чистый, просторный кабинет с двумя столами, шкафом и литографией на стене, изображавшей битву при Земпахе, усадили на стул и оставили в одиночестве. Спустя десять минут дверь открылась, в комнату энергичной походкой, будто только что откуда-то приехал, вошел Хаусманн, одетый в обычный клетчатый костюм-тройку. Дверь аккуратно закрыли с другой стороны. На самом деле Хаусманн специально выдержал время, прежде чем появиться перед Хартманом, чтобы тот не почувствовал себя важной персоной. Он пересек кабинет и сел за стол, на котором кроме чернильницы ничего не было. Помолчав, спросил: