Книга Белая ложь, страница 47 – Данил Харченко

Кабинет находился в глубине лофта, за массивной дверью из красного дерева. Она открыла её и сразу почувствовала запах — смесь старого табака, полированного дуба и старинных чернил. На стенах висели карты XVIIвека, в углу стояла тяжёлая библиотека с корешками в коже, а на письменном столе, покрытом зелёным сукном, лежали разложенные аккуратные бумаги, кристаллическая чернильница и пресс-папье в виде льва.

Джиневра подошла к старинному комоду с бронзовыми ручками, нащупала нижний ящик. Он был тугой, но всё же поддался. Там, в деревянной коробке с выжженным гербом, аккуратно лежали длинные кубинские сигары, завёрнутые в тонкую бумагу. Она достала одну, вдохнула терпкий аромат и почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Её отец всегда доставал сигары для гостей — профессоров из Йеля или Оксфорда, а иногда для политиков, заходивших на вечера. Для неё они были запретным плодом, но сегодня ей было всё равно.

Нашарив на полке резной резак и зажигалку, Джиневра села в кожаное кресло отца, положила сигару на подлокотник и закурила. Дым мягко заполнил кабинет, осел на книгах, стеклянных витринах с минералами и на портрете прадеда, написанном маслом.

Мысли не отпускали. Оливия мертва. Почему именно она?

Она представила Оливию: всегда в стороне, сдержанная, с чуть насмешливой улыбкой, будто знала что-то, чего не знали остальные. Джиневра вспомнила, как однажды та резко осадила парня из старшей группы, который слишком громко шутил про чью-то семью. У Оливии был острый язык, но разве за это убивают?

«Или это связано с Клэр?»— мелькнуло у неё. Всё в «Хиллкресте» в последнее время вращалось вокруг Клэр, её исчезновения, её тайн. А вдруг Оливия знала больше, чем остальные? Может, она нашла что-то в её вещах, прочитала дневник или услышала лишнюю фразу?

Джиневра глубже затянулась, чувствуя, как лёгкие обжигает горьковатый дым. Сигара была крепкой, тяжёлой, совсем не то, к чему она привыкла, но именно этого ей и хотелось — чего-то, что выбьет её из кольца мыслей. Она откинулась в кресле, выпуская кольцо дыма к потолку, и уставилась на портрет прадеда. Его суровые глаза, написанные художником в начале века, смотрели сверху вниз, словно осуждали.

Она почувствовала, что в этом клубке слишком много нитей. Но одну вещь она знала точно: если Оливия мертва, значит, остальные тоже в опасности.

Мысли, казалось, разрывали её изнутри. Она встала и медленно прошлась по кабинету, позволяя пальцам скользить по полированным поверхностям. Взгляд зацепился за верхние ящики отцовского стола. Обычно туда никто не заглядывал: отец не любил, когда трогали его бумаги.

Она опустилась на колени и выдвинула ящик. Внутри — аккуратные стопки писем, перетянутые ленточками, конверты с печатями университетов, несколько фотографий. Под слоем официальных бумаг лежал небольшой конверт, желтоватый, словно немного залежавшийся. Джиневра замерла, заметив почерк. Витиеватые, округлые буквы, тянущиеся по бумаге — она узнала его мгновенно. Это был почерк Клэр.

Её сердце заколотилось. Она дрожащими пальцами разорвала конверт, развернула сложенный листок.

На бумаге почерк Клэр расплывался: чернила местами будто потекли от влаги или слёз. Несколько слов тянулись неровно, некоторые вовсе исчезли в размытых пятнах.