Книга Ситцев капкан, страница 243 – Алексей Небоходов

Он встал, стряхнул с рук снег, повернулся спиной к памятнику.Ему не хотелось уходить, но ещё сильнее не хотелось становиться частью этой аллеи, где на каждом шагу кто-то ждал, когда ты тоже закончишь свою партию.

На выходе из кладбища было уже почти темно. Ветер опять заскрипел в арке, и Григорий на секунду замедлил шаг, оглянулся. Вдали, между рядами каменных плит, по аллее двигалась тень – не человека, не зверя, а чего-то, чему нет имени. Он знал, что это – не мать, не призрак, а, может, просто собственная усталость, выбитая за последние месяцы. Но внутри всё равно екнуло: вдруг это она, пришла посмотреть, как у него получается быть живым.

Григорий шагнул в сумерки города и впервые за долгое время ощутил, что ему не страшно. Пустота внутри больше не была врагом: она стала почвой, из которой можно что-то вырастить, если не спешить.

Вечером он вернулся домой к бабушке, где пахло свежей выпечкой и лавандовым мылом, где вязаные салфетки лежали под каждой вазой, а на стене висела та самая фотография, где ему пять, и он улыбается без передних зубов. Он открыл окно, впустил холодный воздух, поставил на подоконник ту самую свечу, что горела на могиле. В квартире сразу стало холодно, но спокойно – воздух напоминал о том, что жизнь продолжается даже тогда, когда всё прошлое улетучилось в дым.

Он разделся, лёг на кровать, закрыл глаза и впервые за всю зиму не услышал ни шума города, ни голоса матери, ни даже того внутреннего шёпота, который всегда тянул за собой к прошлому. В голове была только усталость – плотная и правильная, как земля на родном кладбище.

Перед сном он вспомнил слова, которые мать однажды сказала ему в детстве: «Будешь помнить меня – значит, ничего не зря». Григорий усмехнулся, повернулся на бок, и в этот момент свеча на окне, будто прощаясь, вспыхнула чуть ярче, а потом догорела дотла. Он не видел этого, но в комнате на секунду стало светлее, как будто жизнь дала ему ещё один день.

В эту ночь ему не снилось ничего.

На кладбище снова шёл снег; небо казалось светлее, чем обычно. На каменной плите из-под инея медленно проступала надпись: «Иванова Марина Григорьевна». Между буквами серебрился иней, и кто-то невидимый будто сдувал кристаллы.

В городе ждали весну, а зима ещё держала своё; свет прибавлялся не в небе, а в нём самом.

Весна в Москве всегда наступала с характером городского алкоголика: сначала ссорилась с погодой, устраивала дебоши на автобусных остановках, потом – на пару дней замирала в угаре, чтобы к утру воскреснуть холодной и светлой, будто ничего и не было. В квартире бабушки Григория Валентины Петровны весна ощущалась по-своему: щедрое солнце, проливающееся сквозь немытые окна, распространяло по комнате густой запах прошлогодних солений и свежего стирального порошка, которым хозяйка натирала пол не реже, чем принимала таблетки от давления.

Бабушка спала в своей комнате, укрывшись лоскутным покрывалом цвета красного вина, и во сне что-то бормотала себе под нос. В соседней комнате Григорий лежал на узкой кровати, попеременно то проваливаясь в вязкий, глухой сон, то выныривая на поверхность сознания, где его ждал утренний стресс и незаживающий зуд между лопаток. С тех пор, как он вернулся из Ситцева, ни одна ночь не проходила без сцен из прошлого: мёртвые возвращались, чтобы протирать с него последний налёт невиновности, а живые – чтобы предъявлять счета за всё то, что он сделал и не сделал.