Книга Ситцев капкан, страница 241 – Алексей Небоходов

– Ладно, – сказала она. – Я пока на связи. Если что – пиши.

– Хорошо, – сказал он.

– И,кстати, – добавила она, – если вдруг решишь снова сыграть в мстителя, предупреждай заранее. Я за тобой, конечно, поспеваю, но каждый раз рисковать работой и репутацией – не совсем моё хобби.

Он улыбнулся – на этот раз искренне.

– Не думаю, что это когда-нибудь повторится, – сказал он.

– Мало ли, – ответила она. – Знаешь, в этом мире только три вещи вечны: тупость, память и твоя способность портить людям жизнь даже тогда, когда они этого не заслуживают.

– Спасибо, – сказал он.

– Не за что, – отозвалась она, и в голосе было что-то почти дружелюбное, хотя он понимал, что у людей вроде неё такие чувства не бывают по-настоящему.

Они повесили трубку почти одновременно. Григорий долго сидел на кухне, глядя в экран телефона, на котором теперь не горело ни одного нового сообщения. В этот момент он понял: нет больше ни игры, ни соперников, ни даже цели. Всё кончилось, а впереди – только огромная белая пустота, которую ему предстоит заполнить чем-то своим.

Он вздохнул и пошёл в ванную умыться: вода была ледяная, лицо сразу покрылось мурашками. Долго смотрел на себя в зеркало и так ничего нового там не увидел – то же усталое лицо, что было у мужчин его рода.

Когда он вошёл в кухню, бабушка уже была дома. Она поставила чайник, повернулась к нему и вдруг сказала:

– Кто звонил?

– Просто знакомая, – ответил он.

– Ну, если что – всегда лучше поговорить, – добавила она, не глядя на него. – А то многие думают, что смогут всё пережить сами, а потом выходит наоборот.

Он не стал спорить – сел за стол и слушал, как закипает чайник, как кот скребётся под дверью, как бабушка достаёт из шкафчика чашки и ставит их на стол с лёгким звоном.

В тот вечер они сидели молча: бабушка листала свой любимый кроссворд, а он смотрел в окно на огни города. Казалось, оба знали: сказать друг другу нечего – потому и не было неловкости.

Григорий подумал: если бы вся жизнь могла быть такой же – просто два человека, один стол и ни одного лишнего слова – он бы, наверное, не стал ничего менять.

Старое кладбище начиналось с провала: узкая просека в ограде, как вырванный зуб в ряду покосившихся чугунных зубьев, с вмёрзшей в грязь табличкой «Зимой не чистится». За этой надписью мир сразу делился на два: в одном тянулись по льду редкие люди, спешащие к мёртвым в назначенный срок, в другом, по которому шёл Григорий,не было ни времени, ни обязательств. Только хруст под подошвой, серый, почти смерзшийся снег, и тени от каменных крестов – длинные и изломанные, будто и после смерти им не дали права на прямую линию.

Он любил приходить сюда в будние вечера, когда за оградой города всё было тише, чем внутри него. Кладбище было из тех, что строились ещё при царе: вперемежку старые гранитные плиты, чёрные от плесени, и новодельные светло розовые мраморы, куда гравировали лица усопших с такой точностью, что даже случайный прохожий узнавал в них соседку или знакомого кондуктора. Промежутки между рядами засыпало ветром и мусором: тут же и засохшие цветы, и обломки бутылок, и даже старые газеты, на которых кто-то лениво прочитывал некрологи, прежде чем прикрыть ими землю.

Григорий шёл неспеша – будто боялся разбудить тех, кто спал здесь вечным сном. Перчаток он не надел, и пальцы быстро синели, но это помогало держать себя в бодрости: боль всегда яснее всего говорит с человеком, когда остальное молчит. Его путь вёл к самой дальней аллее, где под слоем снега спотыкались имена, давно уже ни для кого не значившие ничего. Там, в самом углу, стоял тот самый памятник – тяжёлый, как детство, и в три раза выше всех окружающих.