Книга Ситцев капкан, страница 238 – Алексей Небоходов

– Ты как, не боишься за меня? – продолжила она, и промежуток между фразами был чуть длиннее обычного, будто она ожидала не просто ответа, а моральной поддержки.

– Ты ведь всегда умела выкручиваться, – сказал Гриша и сам удивился, как глухо это прозвучало. Он почувствовал: что-то изменилось даже в тембре её голоса, хотя, вроде бы, ничего особенного и не случилось.

– Могла бы, если бы не твоя дурацкая месть, – сказала Вера, но без злобы, скорее с ленивым уважением к его максимализму. – Теперь приходится импровизировать.

– Значит, ты жива, – подвёл он итог. – Это главное.

– Смотря в каком смысле, – усмехнулась она. – У меня тут столько новых талантов открылось, что, если вдруг выживу, стану писать мемуары.

Вера рассмеялась, но смех получился резким, почти формальным, – и Гриша вдруг ясно понял, что она действительно скрывается, возможно, прямо сейчас сидит где-нибудь на чердаке с пластиковым стаканчиком кофе и смотрит, не мелькнёт ли за окном полицейская форма. Он попытался представить её, ту самую Веру, весёлую и едкую, в роли беглянки и невидимки, но образ не складывался: не хватало прежней искры.

– Ты переехала? – спросил он.

– Я в Москве, – ответила Вера после короткой паузы. – Пока что. Здесь проще раствориться. И потом, никто не подумает,что я могу быть так близко.

В голосе Веры была привычная ирония, но теперь она звучала жёстче, чем раньше, будто на другом конце провода сидел не человек, а искусственный интеллект, решивший сыграть роль его совести.

– Ты видел новости? – спросила она.

– Нет, – сказал он. – Я теперь их не читаю.

– Тогда слушай, – отрезала Вера, не оставляя ему ни малейшего шанса подготовиться к тому, что собиралась сообщить. – Ювелирный салон Петровых перестал существовать, буквально на днях. Вчера его опечатали, а сегодня акции рухнули «в минус», не просто просели, а пробили дно так, что теперь их, наверное, котируют в Антарктиде. Банкротство официальное, с размахом: приехали люди в костюмах, с печатями и папками, поставили на двери здоровенный синий крест и вывели всех сотрудников через чёрный ход, чтобы не собиралась толпа. А самое главное – суд над Еленой уже прошёл, даже не тянули. Ей дали восемнадцать лет. Целых восемнадцать, можешь себе представить? Будто у кого-то в суде была личная программа мести.

Вера говорила быстро, не переводя дух, будто старалась вывалить на него всю правду, чтобы ему самому не пришлось ничего додумывать. Гриша слушал и с каждой фразой внутренне окаменевал: не потому, что был в шоке – сам ведь всё к этому и подвёл, – а потому что теперь, когда месть случилась, он не мог решить, что чувствует. Вместо торжества в голове стояло пустое эхо, и он вдруг понял, что все эти долгие месяцы жил только ради этой самой точки, где всё завершится и станет легче. Но легче не становилось.

– Про тебя, конечно, вспоминали, – продолжила Вера голосом, в котором за скепсисом пряталась гордость. – Говорят, ты был главным свидетелем. В интернете уже куча мемов про Петровых, про их «честный бизнес» и твои показания. Даже смешно – теперь ты для Ситцева вроде как местная легенда, типа Робин Гуда, только без колготок.

Гриша молчал, ощущая, как по позвоночнику сперва медленно, а потом всё быстрее пробегает дрожь. Он прекрасно помнил, как выложил всю правду Ласточкиной. Помнил, как Вера показывала ему фотографии из архивов и подталкивала фразами вроде: «Ну же, скажи им всё, пусть знают». Он думал, что, когда это всё закончится, наконец выдохнет и перестанет чувствовать себя чужим в собственной жизни. Но теперь, когда конец официально наступил, он ощутил только резкую тяжестьв груди – будто вместо сердца туда напихали мокрый песок.