Книга Ситцев капкан, страница 236 – Алексей Небоходов

Гриша вспомнил, что завтра ему ехать на кладбище, а потом – снова возвращаться к жизни, в которой нет ни Петровых, ни старых долгов, ни проклятых имён из Ситцева.

Он подумал, что теперь можно просто жить. Не ради кого-то, а потому что вариантов не осталось.

Потом вернулся домой, где бабушка уже спала на диване, укрывшись своей яркой шалью. Он тихо прошёл в свою комнату, лёг на кровать и впервые за много месяцев заснул без единого кошмара.

Всё, что произошло после возвращения, казалось Грише чем-то чужим и, если честно, не очень нужным: проснуться, поесть, выйти на балкон, посмотреть, как соседка развешивает бельё во дворе на промёрзшей верёвке, – весь день был заполнен такими действиями, что даже скука казалась попыткой за что-то зацепиться. Только к вечеру, когда за окнами стало густо синеть и мороз снова прихватил стёкла ледяными узорами, он заметил, что бабушка оставила для негона столе кусок холодного пирога и листок бумаги с запиской: «Еду к подруге на дачу, вернусь поздно, не скучай».

Он чуть усмехнулся, съел кусок пирога, а потом сел за кухонный стол и впервые за долгое время просто позволил себе быть – не думать ни о ком и ни о чём, кроме самого себя. Однако это ощущение продлилось ровно три минуты: телефон на подоконнике запищал, и на экране появилось имя «Вера». Он не удивился, что она звонит, – скорее удивился, что не раньше.

Когда Григорий увидел на экране слово «Вера», он почувствовал сразу две вещи – лёгкий укол раздражения и тут же, следом, почти сентиментальное облегчение. Если бы кто-то спросил его, кто из прежних знакомых мог бы позвонить именно в этот вечер, он бы не сомневался: конечно, Вера. Её интуиция всегда опережала события – будто она умела нащупывать трещины в чужой повседневности и просачиваться сквозь них ровно в тот момент, когда у собеседника не оставалось сил сопротивляться.

– Давно не слышались, – сказала она, когда он снял трубку. Голос был тот же, чуть усталый, всегда на полтона тише, чем нужно, но с фирменным намёком на сарказм, который мог рассмешить или разозлить в зависимости от настроя. – Ты что, решил умереть в тишине?

– Я не умираю, – ответил он, стараясь не выдать вслух внутренней улыбки. – Просто отдыхаю.

Он на секунду представил себе Верину квартиру: беспорядок на столе, облущенная краска на подоконнике, где она обычно стояла с телефоном, и неизменный запах кофе и дешёвых сигарет. Вера не любила тишину – боялась, что в ней всплывут такие мысли, которые лучше сразу давить шумом, разговорами, музыкой. Они давно не виделись, но Гриша был уверен: в этом смысле она не изменилась.

– Ты знаешь, меня сейчас ищут все, кому не лень, – сказала Вера после короткой паузы, и голос стал чуть резче, отчётливее. – Даже старый Хлудов из отдела кадров, представляешь? Я думала, он уже сдох, а он всё рыщет по архивам, как голодная крыса. Если бы знала, что после моего ухода на меня так ополчатся, я бы как минимум взяла отпуск и улетела в Испанию. Или хотя бы в Краснодар.

Григорий слушал и, как всегда, не мог понять: она действительно в опасности или просто разыгрывает перед ним бурю в стакане. Вера умела делать из мух слонов и обратно, причём оба процесса доставляли ей одинаковое удовольствие.

– Ты что, теперь вбегах? – спросил он, стараясь выдержать лёгкий, почти шутливый тон.