Книга Ситцев капкан, страница 233 – Алексей Небоходов

Бабушка тем временем хлопотала у плиты: не быстро, но и без той томной осторожности, что бывает у людей, считающих каждую крошку. Она делала всё по памяти, не сверяясь с рецептами: налила борщ в глубокую тарелку, обдала ложку кипятком, аккуратно нарезала хлеб – ровными, идеальными ломтями, как по миллиметровке. Потом села напротив и сказала:

– Ну, рассказывай. Что у тебя нового?

Он долго смотрел на неё, с осторожным любопытством, будто пытался угадать, действительно ли хочет знать или просто выполняет ритуал. Бабушка была старой, но не из тех, кто жалуется на кости и давление: наоборот, в каждом её движении была точность, выработанная за годы работы учителем. Шаль на плечах – яркая, с кистями, которые она постоянно перебирала пальцами, когда нервничала. Глаза светились, но не от радости, а скорее от какого-то внутреннего электричества, что всё время било по всем домашним приборам.

– В Ситцеве всё как обычно, – сказал он. – Город маленький, скучный, все друг друга знают. Если бы не долг, я бы туда вообще не поехал.

Бабушка кивнула, будто бы знала это заранее.

– А мне кажется, тебе полезно бывает уезжать из Москвы, – сказала она. – Тут народ совсем плохой стал, ни друзей, ни нормальной еды, только и делают, что греются у батареи и смотрят сериалы.

Он улыбнулся снова, улыбка вышла пустой.

– Я не по друзьям, – сказал он. – И не по еде. А ты сама как?

– Я? – переспросила она, и на секунду сбилась с ритма. – Всё отлично. Только вот ночью у соседей опять шумели – телевизор громкий, а у меня голова уже не та, не могу уснуть. Пришлось чай пить в четыре утра, представляешь? Потом целый день как из парилки.

Она рассказывала дальше, перескакивая с темы на тему: про новую управляющую в доме, про кота у соседей, про девочку, которая работает в аптеке и всегда делает скидку пенсионерам, хотя официально нельзя. Григорий слушал вполуха, водил ложкой по краю тарелки, но не ел: было ощущение,что всё это он уже видел и слышал – если не в этой жизни, то в какой-то другой, где всё заканчивается одинаково.

Потом бабушка замолчала и посмотрела на него пристальнее, чем обычно. Несколько секунд она как будто взвешивала слова, потом сказала:

– Ты очень изменился, – тихо сказала она. – Стал – не знаю – холоднее, что ли. Раньше глаза были живые, даже если грустные. А сейчас – как будто в них никого нет.

Он удивился не оттого, что она это заметила, а оттого, что решилась сказать. Привык, что взрослые всегда обходят такие вещи стороной, делают вид, что всё хорошо, лишь бы не портить ужин.

– Просто устал, – сказал он. – Много работы, мало сна.

– Ты мне только одно пообещай, – попросила она. – Что если станет совсем плохо, сразу скажешь мне. Я не буду тебя лечить или что-то советовать, просто скажи.

Он не ответил, только кивнул. В этот момент понял: неважно, сколько лет этому человеку и сколько раз в жизни она видела, как люди ломаются. Она всегда будет смотреть на него вот так – не как на взрослого мужчину, а как на того самого мальчика с бантиком, который по ошибке родился в чужой семье.

Они сидели в тишине ещё минут десять. За окном кто-то включил попсу – дешёвую, с вульгарным битом и голосом, который словно царапал стекло; в комнате стало душно, будто стены сжались вокруг них, оставляя всё меньше воздуха для разговора.