Книга Ситцев капкан, страница 242 – Алексей Небоходов

Мать не любила кладбища и просила его не хоронить здесь никого из семьи, но теперь, когда всё уже было решено и тело покоилось во втором ряду от края, он шёл именно сюда, чтобы говорить с ней без посредников. Григорий знал каждый поворот, каждую неровность тропы и, не доходя пары метров, услышал, как ветер взвыл в ржавой арке ворот – будто бы именно для него. Подсвечник был в рюкзаке: тяжёлый, из позеленевшей латуни, с остатками прошлогоднего воска на бортике. Он достал его, нащупал спичку в кармане, прикрыл ладонью тонкое пламя, чтобы оно не погасло.

– Мамочка, – сказал он негромко, потому что знал: здесь, как в хорошем театре, слышно любое шуршание даже с заднего ряда. – Я пришёл, как ты и просила.

Голос на секунду дрогнул, но Григорий не позволил себе лишнего. Он присел на корточки, смахнул с плиты слежавшийся снег, и пальцы его нащупали тиснёную строчку: «Иванова Марина Григорьевна».

Фотография была – маленькая, овальная, точно такая же, как на медальоне, что он носил в кармане: мать смотрела чуть в сторону, будто увидела что-то важное за пределами кадра. Под ней –имя, дата и маленький вырезанный крест: на тот случай, если кто-то в будущем станет искать причину, почему жизнь оборвалась именно в этот месяц, в этот год.

– Ты не поверишь, – сказал он, – но всё получилось. Даже лучше, чем я думал. Они там… – он махнул рукой в сторону города, – теперь друг друга стоят. У каждого своя могила, даже если пока ещё никто не знает, как её называть.

Ему не хотелось рассказывать подробности. Что-то в этом воздухе, в потрескавшемся мраморе, заставляло быть не просто честным, а почти жестоким к себе. Он вспомнил, как шёл по этой аллее в тот первый раз, когда хоронили мать. В тот день ветер ломал деревья, земля была мокрая и тяжёлая. Гроб не сразу вошёл в яму – пришлось приложить усилие, чтобы утрамбовать его в чужое прошлое.

Теперь всё было легче. Григорий сидел напротив памятника, а вокруг его пальцев, между костяшками, вползали тонкие ручейки мороза. Он чувствовал, как холод медленно проникает под кожу, и даже в этом было что-то правильное: боль возвращала к жизни, когда её почти не осталось.

– Ты ведь хотела, чтобы у меня всё было, как у людей, – сказал он, с улыбкой в голосе, который был уже не его, а какой-то чужой, выросший из старого шрама на сердце. – Смешно, но теперь у меня действительно всё, что надо. Даже немного больше.

Он замолчал: не знал, что ещё сказать. Ветер утих, а снег пошёл плотнее: крупные хлопья ложились прямо на буквы, накрывая их белой пеленой. На соседних могилах было пусто, только на одной – свежие тёмные лилии, привезённые кем-то из местных, кто ещё помнил о мёртвых.

Григорий достал сигарету, прикрыл её ладонью, затянулся быстро, чтобы не тратить тепло. Курил он редко, но в такие минуты казалось, что дым связывает тебя с миром живых крепче, чем любое слово.

– Теперь, когда я исполнил свой долг, – сказал он, касаясь пальцами холодного мрамора, – я буду чаще приходить к тебе. Просто приходить. Без всего этого груза. Без необходимости что-то доказывать.

Он перевёл взгляд на фотографию, где мать смотрела мимо объектива. Он не ждал ответа, но на секунду показалось, что в ветках над ним что то хрустнуло – не от ветра, а будто кто то тихо, без угрозы, хотел дать знак: «Да, я тебя слышу, и мне всё равно, что ты делаешь дальше». В этот миг ему стало легче.