Книга Ситцев капкан, страница 200 – Алексей Небоходов

Пальцы у неё порхали по экрану, как палочка дирижёра. Каждый новый мем был злее предыдущего; каждый раз, делая репост, она чувствовала, что контролирует не только сегодняшнюю повестку, но и завтрашние настроения. В этом была её настоящая страсть: не просто распускать слухи, а управлять ими так, чтобы никто не догадался, где начало, а где конец.

На часах было уже почти десять, когда в зале осталось всего четыре стола. Вера собрала вещи, медленно прошла мимо хозяина (ей всегда нравилось оставлять чаевые лично), кивнула баристе и только на улице позволила себе улыбнуться: теперь весь город жил по её сценарию, даже если никто этого не замечал.

По дороге домой она ещё раз проверила сообщения: спамили уже про Лизу, про Софью, даже про Григория. В каждом чате было минимум три упоминания её собственных слов – в других формулировках, иногда с ошибками, иногда с добавками, но суть оставалась: Петровы проиграли этот раунд, и завтра проиграют следующий.

Она шла медленно, ловя на себе взгляды прохожих. Было приятно знать, что в этом городе ни один большой секрет не выдержит больше суток. Она даже немного пожалела Елену: не потому, что та проиграла, а потому что теперь у неё не будет ни одного шанса вернуть утраченное лицо.

Вера поднялась по лестнице, открыла дверь в квартиру, бросила сумку на стул. В комнате пахло чаем, но ей уже не хотелось пить. Она просто села у окна, включила телефон и открыла новый мем.

На экране была фотография витрины Петровых, поверх – дурацкий текст: «Всё золото мира не скроет ваших косяков». Вера улыбнулась и отправила его в десять чатов подряд.

Она знала: с утра в Ситцеве будет жарко.

Ювелирный салон всегда казался Елене самодостаточным: даже если бы все люди на свете вымерли, он могбы ещё неделю работать по инерции – витрины бы светились, робот пылесос крутился под стульями, а электрические чайники закипали бы по расписанию. Но в этот день, когда она вошла в зал ровно в десять утра, её встретила такая пустота, что захотелось сразу выдохнуть и выйти обратно.

Мраморный пол звенел под каблуками так, будто где-то под ним устроили репетицию духового оркестра. Каждый шаг отзывался эхом в стеклянных перегородках, а сами витрины – чистые, как белковая плёнка на поверхности кипящего бульона, – беззвучно отражали только её собственное лицо, усталое, с напряжённой линией челюсти.

Весь первый час не зашёл ни один клиент. Продавцы – две женщины в одинаковых синих костюмах и мальчик практикант, который обычно молчал, как ювелирный сейф, – переглядывались так, будто ждали либо землетрясения, либо увольнения по сокращению штатов. Они даже не пытались прятать тревогу: при каждом её появлении в зале замирали, а стоит ей уйти за угол – тут же шушукались или смотрели в пол.

У телефона на рецепции стоял звонок, похожий на детскую мелодию: обычно он звучал радостно, но сегодня каждый сигнал был как крик чайки в штиль. В первые десять минут Елена получила три сообщения: два – с отменой заказов (оба от клиентов, которые годами покупали только у неё), одно – от поставщика, с извинениями и просьбой «решить вопрос по другим каналам». Она перечитала каждое сообщение по два раза, даже не пытаясь отвечать. Всё было слишком ясно.

С улицы через широкие окна отлично просматривался тротуар, но за всё утро никто не подошёл к витрине ближе, чем на метр. Было видно, как некоторые женщины из соседних домов специально обходят салон стороной, делая круг через стоянку; подростки в ярких куртках даже не смотрели в её сторону. Она отметила: никто раньше не обходил её дом так, как обходят теперь её работу.