Книга Ситцев капкан, страница 203 – Алексей Небоходов

– Я могу собрать досье за два дня, – сказал он. – Но предупреждаю: не всем нравится то, что они узнают.

– Мне всё равно, – сказала она. – Нужно только знать, откуда ждать удара.

Он кивнул, записал что-то в блокнот, который вынул из кармана. Потом снова посмотрел на неё:

– Если у него есть связи, могу проверить по старой линии – через мэрию, через университет. Не возражаете?

– Делайте, что нужно, – сказала Елена. – Я оплачу всё.

Он кивнул: вопрос решён, теперь только работа.

Пару секунд они молчали: в зале не было ни одного лишнего звука, даже музыка играла где-то далеко за стенами.

– Вам когда-нибудь было страшно? – вдруг спросил Орлов.

Она не ожидала этого вопроса, но не дрогнула.

– Было, – сказала она. – Но не из-за людей.

Он задумался, потом сказал:

– Знаете, почему ко мне приходят такие клиенты, как вы?

– Почему?

– Потому что вы не верите никому. Даже самим себе.

Она впервые за вечер улыбнулась – не саркастично, а грустно.

– Так и есть.

Он встал, взял свой кофе, кивнул на прощание.

– Я позвоню вам через три дня. Не раньше, чтобы не было суеты.

– Спасибо.

Он ушёл, растворился в темноте у входа. Официантка тут же подошла, убрала бокал, переспросила, не хочет ли Елена чего-то ещё. Она отказалась, попросила счёт.

Выйдя на улицу, она почувствовала, как холод снаружи забирается прямо под одежду. Было страшно, но не так, как раньше: теперь в этом страхе было больше решимости, чем паники.

Она шла медленно, никуда не торопясь.

Знала: через три дня у неё не останется ни одной иллюзии.

Если бы в доме Петровых существовала особая палата для предчувствий, её стены давно обросли бы фотографиями, где Лиза – ещё с наивными глазами, в пёстром платье и с облезлым мишкой, которого потом выбросили при первом же визите столичной гувернантки. Эти снимки не просто висели: скреблись сквозь обои, светились в полумраке, как неразменянные детские надежды. Вся жизнь младшей Петровой свелась к стремлению не отставать от сестёр и не разочаровать мать, а к концу января этот спор уже был проигран начисто – как партия в шахматы между двумя одинаково упрямыми фигурами.

Вечер выдался тяжёлым: по стёклам шуршала ледяная крупа, на подоконнике съёжилась горшечная глициния, в воздухе стоял запах старого лака и чего-то металлического – то ли от пролитой ранним утром краски, то ли от внутренней ржавчины самой Лизы. В комнате было темно, но не до конца: экран айфона вспыхивал рывками, бросая по стене острую синеву, а из дальнего угла, через щель в шторах, просачивалась полоска фонарного света, разделявшая комнату на «было» и «никогда уже».

Лиза сидела на полу: вокруг лежала горка разорванных фотографий, на которых она неизменно оставалась чьей-то тенью – сзади или сбоку, с бокалом или книжкой; иногда вовсе без лица, только профиль или спина. Она перебирала снимки, как новорождённых щенят: один, другой, третий. Порой замирала, прижимала карточку к груди – и в глазах вспыхивало то самое, чего взрослые боятся видеть в детях. Почти никто в семье не знал, что Лиза – коллекционер неудач: годами носила в потайной папке телефона сканы трёх своих главных провалов, а когда случился четвёртый – разорвала старые, освобождая место новому.

В руке у неё было что-то вроде бритвы: не хромированная, а старая, с пластиковой вставкой, купленная ещё в аптеке при матери. Держала Лиза её неуверенно, как диковинную заколку, которую не принято надевать на людях. Она не собиралась ничего делать сразу: просто рисовала лезвием линии на предплечье, будто измеряла, сколько потребуется усилий, чтобы пересечь самый главный нерв. Боли не было – была только дрожь, переходящая в зябкое безразличие.