Книга Ситцев капкан, страница 177 – Алексей Небоходов

Гриша не двигался, только чуть сузил глаза: ему нравилось это представление, он смаковал его каждую минуту. Маргарита чувствовала, что он ждёт, когда она дрогнет, но решила не давать ему такой радости. Досчитав до трёх, она одним движением расстегнула вторую пуговицу и потянула ткань через голову.Волосы тут же растрепались, обнажая шею, и ей показалось, что воздух в комнате стал холоднее.

Она ловко подцепила кончиками пальцев край майки, стянула её – медленно, как будто это был последний акт в пошлой пьесе. И стояла теперь перед ним в юбке-карандаше и белье, которое выбирала для командировки, где не собиралась ни с кем вступать в близость. На груди были следы от лямок, на животе – еле заметная полоска после операции, которую даже родная мать не видела.

Она не пыталась прикрываться, но внутри всё сжималось в ледяной шар унижения. Глаза Гриши скользнули по ней, не задерживаясь ни на одной детали: он не смаковал её, как женщину, а оценивал, как результат своей работы. Это было хуже, чем если бы он рассматривал её с похотью – теперь она была просто проектной задачей.

– Дальше, – сказал он.

Она медленно, как будто каждое движение было отдельной дуэлью, отыскала на блузке первую жемчужную пуговицу. Держала взгляд на Грише нарочито долго, и чем больше её пальцы дрожали, тем усерднее она старалась не дать ему лишней победы. Пуговица поддалась с негромким щелчком. Маленькая, круглая, ослепительно белая, как детский молочный зуб – и с каждой следующей расстёгнутой пуговицей Маргарита чувствовала, что кусочек былой жизни у неё действительно вырывают плоскогубцами.

Вторая – ещё более упрямая, будто намеренно не хотела сдаваться. Её костяшки побелели, она прикусила губу до металлического привкуса, но не остановилась. Блузка поддалась, ткань чуть разошлась на груди, и холодный воздух пробрал её до мурашек. В этом движении было что-то ритуальное, как будто она в детстве на спор готовилась нырять в ледяную речку: ещё пара секунд – и уже поздно отступать.

– Ты хотя бы можешь не пялиться? – сказала она, впившись взглядом в его скулу, но не смея поднять глаза выше.

В ответ Гриша даже не улыбнулся. Он смотрел не на её грудь, не на расстёгивающиеся пуговицы, а прямо в лицо, будто хотел изучить процесс поимки самой Маргариты, а не её тела. Этим взглядом он вызывал у неё странную смесь злости и абсурдной гордости: он не видел в ней просто женщину – только соперника, которого надо довести до конца.

Она медленно расстегнула последнюю пуговицу, и ткань блузки тронула плечи, как мокрое полотенце после душа. Маргарита не дала себе времени на паузу – одним движением стянула её с плечи бросила на соседний стул, будто избавлялась от компрометирующей улики.

Бельё цвета топлёного молока, обычно скрытое под офисным костюмом и чужими взглядами, вдруг взяло центр сцены. Лямки впивались в плечи, белая ткань полупрозрачно светилась на груди, и внезапное внимание ранило болезненной осязательной неловкостью. Впервые по-настоящему возненавиделась «эффектная» линия, которую хвалили с детства.

Подняв подбородок и стараясь не дрогнуть, Маргарита мысленно обратилась к героине любимого романа: та наверняка бросила бы колкую фразу, разрядила атмосферу. Но все остроумные реплики испарились в тот момент, когда Гриша склонился над столом, упёрся локтями и перестал жевать воображаемую жвачку. Взгляд был сосредоточен, будто он оценивал сложную шахматную фигуру перед решающим ходом.