Книга Ситцев капкан, страница 178 – Алексей Небоходов

– Это часть урока, – произнёс он. – Тебе не обязательно притворяться, будто это выше твоего достоинства.

Воздух в комнате стал густым, словно вода при глубоком погружении, и каждая секунда тянулась растянутой резинкой. Стук трамвайных рельс, лай дворняги и крики школьников за окном внезапно умолкли, будто отключили фоновые шумы мира. Уголки губ Гриши дрогнули: видеть, как королеву превращают в мишень, доставляло ему очевидное наслаждение.

Державшись за остатки гордости, Маргарита понимала: малейшая дрожь или порыв прикрыть блузку означал бы окончательную победу противника. Поэтому осталась неподвижной, словно тигр перед прыжком, взглядом требуя объяснений: зачем эта театральность?

Гриша так и не оторвал взгляда, и в этом молчаливом сражении скрывалось куда больше унижения, чем в бесстыдном любовании бельём. Казалось, он измеряет, сколько времени понадобится, чтобы сломать женщину, всю жизнь возводившую себя из стальных балок. В какой-то момент появился внутренний смех: неужели всё свелось к тому, что при подходящем освещении и правильном зрителе превращаешься в карикатуру на героиню тех самых женских романов, к которым годами испытывала презрение?

Медленный вдох, деловой тон – будто предстоит доклад перед разъярённым советом директоров. Подбородок приподнят, плечи расправлены, лишь глаза выдают напряжение на грани. В детстве Маргариту стесняло мерить мамины платья на голое тело: ткань казалась лезвием, чужой взгляд – ожогом. Теперь все повторилось, но взгляд один – ледяной.

Гриша, заметивпопытки обрести опору, наклонился вперёд, словно кот у банки с мышью, и умышленно удлинил паузу, чтобы засечь время до первого взрыва. В улыбке застыла детская жестокость, не ведающая границ между игрой и пыткой.

Беззвучно пересчитала до пяти. Казалось, вот-вот ситуация превратится в фарс, но голос нарушил ожидание – спектакль устраивался лишь ради этих слов.

– Не думал, что ты носишь такое, – насмешливо заметил он.

– Не твоё дело, – отрезала Маргарита, понимая: любое сопротивление лишь усугубит поражение.

– Юбку, – велел он.

Спокойно расстегнула потайную молнию, стянула юбку до щиколоток. В белье и плотных чёрных чулках, державшихся кружевным поясом, да ещё в туфлях, казалось, что хоть этот оставшийся элемент одежды защищает от полного обнажения.

– Достаточно? – сжала руки на груди она.

– Нет, – грозно ответил он, – полностью.

Бретели под пальцами скользили без спешки: сначала одна, потом вторая, словно манекены в магазине матери не терпели небрежности. Роскошный кружевной бюстгальтер спадал, и плечи ощутили лёгкую дрожь. От чужого взгляда трепет пронзал тело – как ожог или болезненный укус насекомого: ироничный, жадный, клинически точный.

Вспомнился случай со второго класса, когда на уроке труда Маргарита сорвала чужое бельё и бросила его на стол учительницы – тогда смех служил щитом. Сейчас смех казался плевком в лицо, ведь в происходящем не было ничего смешного.

Гриша не отрывал взгляда, изучал форму, контур, склон груди к рёбрам. Внутри вспыхнул первобытный ужас, словно вырезанный силуэт выставили на солнце, чтобы оголить все неровности ножниц.

Спина выпрямилась, выдох пронёсся сквозь зубы, и тонкие бретели врезались в тело одним чётким движением. Всё, что могло упасть, упало, а всё, что должно было оставаться гордым и прямым, обострилось, обнажаясь выше и острее. В этот миг пришло осознание той самой уязвимости, которой Маргарита всегда презирала.