Книга Ситцев капкан, страница 176 – Алексей Небоходов

Он достал из папки ещё один лист, бросил на стол. Это была выписка о движении средств: суммы, даты, получатели, все транзакции за последние три года. Она знала эти цифры наизусть, но никогда не думала, что кто-то сможет их так выстроить – чтобы было видно: каждый её успех оплачен кем то чужим.

– Ты сделала столько для этой семьи, – сказал он тихо, – а они всё равно будут помнить только твой провал.

В этот момент она поняла, что всё кончено. Можно было бы попытаться убежать, утащить документы или даже ударить его – но всё это было бы только детской истерикой, которую тут же разберут на цитаты.

– Что дальше? – спросила она.

Он внимательно посмотрел ей в глаза.

– Теперь ты будешь делать всё, что я скажу, – сказал он. – И начнём с того, что ты снимешь с себя всё лишнее.

Она хотела рассмеяться, но не смогла: в горле застыл комок невыносимого, липкого унижения. На секунду ей даже стало жаль себя – впервые за все годы, что она считала сочувствие глупой тратой времени.

– Ты жалкий, – сказала она.

Он пожал плечами:

– Может быть. Но ты теперь – моя.

Маргарита встала ровно, с достоинством, которое было смешно даже ей самой.

– Надеюсь, ты подавишься этой победой, – сказала она.

– Надеюсь, что нет, – ответил он.

Она застыла. Два удара сердца, три – и, наконец, медленно расстегнула пуговицы на пиджаке.

Маргарита начинала с того, что было проще всего: с виртуозной точности жеста, с точного счетадвижений. Первой пошла пуговица на рукаве – почти незаметный щелчок, настолько безличный, что можно было бы подумать: она просто трёт запястье от зуда. Потом – вторая, на вороте, тугая, растянутая годами, но поддалась быстро, с безответной покорностью старого шва. Она старалась не смотреть на Гришу, но видела его взгляд даже через закрытые глаза: он был как врач на вскрытии, полный холодного интереса, от которого не защищали никакие доспехи злобы.

Пиджак – подарок сестры, который всегда пах дорогой химчисткой и дорогими неудавшимися встречами – соскользнул с плеч, повис на локтях. Она ощутила, как трещит подкладка, и мельком вспомнила, что тоже холодна: под блузкой не было ничего, кроме тонкой майки и едва заметного белья цвета топлёного молока. Её внезапно затрясло, как бывает у людей, которые только что ещё стояли на пьедестале, а теперь остались перед собравшимися в одном нижнем белье.

Пиджак полетел на ближайший стул – жестом таким резким, что ткань едва не соскользнула на пол. Без рукавов и на шпильках, Маргарита вдруг ощутила себя до смешного уязвимой. Одежда, на которой она строила прежнее спокойствие, исчезла за одну секунду – и казалось, что теперь любой сквозняк или чужой взгляд может сорвать с неё последние клочки гордости.

Руки хотели сжаться в кулаки, но она заставила их выглядеть лениво-расслабленными. Пальцы поправили волосы, как будто это был не вызов, а комедия положений. Всё шло слишком быстро, но она замедляла время: каждое движение делала нарочито медленным, будто играла в дурную пародию на стриптиз. Но даже в этом была доля достоинства, и она держалась за неё зубами и крошащимися ногтями.

По лицу у Маргариты скользнула полуулыбка – презрительная, как у актрисы, которую заставили играть провинциальную роль. Но в груди всё сжималось. Блузка вдруг стала липкой, как от морской воды, и в том, как она пристала к спине, было что-то гадко-детское. Она вспомнила, как в детстве боялась раздевалок: тогда ей казалось, что никто не смотрит, а теперь смотрели все.