Книга Дочь Иезавели, страница 45 – Уильям Уилки Коллинз

– Нет.

– А за обедом были гости?

– Нет, только члены семьи.

– Я так долго жила в старом скучном Вюрцбурге, что не могу не интересоваться им. Не заходила о нем речь? Что там сейчас происходит?

Я осторожно отвечал на ее вопросы. Благодаря стараниям фрау Мейер я стал очень подозрительным. Перед поездкой в Ганау я приписал бы интерес к моим делам природной любознательности вдовы. Теперь все изменилось.

Мистер Энгельман перевел наш разговор на более интересную для него тему:

– Я рассказал Дэвиду, мой ангел, о грубом возвращении вашего письма мистером Келлером.

– Не говорите «грубом», – мягко возразила мадам Фонтен. – Я больше всех виновата, став причиной разлада ваших отношений, и к тому же уничтожила всякую надежду восстановить свое доброе имя в глазах мистера Келлера. И все потому, что поспешила представиться. Если б не моя безграничная любовь к дочери и не стремление воспользоваться подвернувшимся шансом, чтобы ей помочь, я никогда бы не допустила такой фатальной ошибки.

Пока все звучало вполне разумно; в причине такого безрассудного поступка сомневаться не приходилось, но дальнейшие слова меня насторожили.

– Поверьте, Дэвид, я не жалуюсь. У меня нет никаких недобрых чувств к мистеру Келлеру, и, если б представилась возможность оказать ему услугу, я с удовольствием бы ею воспользовалась. Мне доставило бы радость загладить ту вину, которую я невольно совершила.

Она поднесла платок к глазам. Мистер Энгельман сделал то же самое. Мина взяла мать за руку. Я один не выказывал никаких чувств. Ох, фрау Мейер! После встречи с ней я словно очерствел.

– Я уговорил нашего нежного друга не покидать в отчаянии Франкфурт, – проговорил мистер Энгельман срывающимся голосом. – Теперь я утратил влияние на Келлера, но я с нетерпением жду миссис Вагнер, чтобы поговорить о мадам Фонтен. Мой совет – ждать ее приезда и верить в мое рвение и положение в фирме. Когда оба партнера потребуют справедливости по отношению к оскорбленной женщине, даже Келлеру придется сдаться!

Глаза вдовы все еще скрывал платок. Но нижняя часть лица была видна. Если я правильно разгадал немой язык ее губ, она совершенно не верила в подобное развитие событий. Почему она осталась во Франкфурте после того, как мистер Келлер категорически отказался ее выслушать? Только она могла на это ответить. В тот же вечер мне представился случай предположить, что вдова сделала ставку на одного из слуг Келлера.

Штат прислуги в доме состоял из нелюбезной экономки, к которой трудно было подступиться; судомойки, персоны в доме слишком малозначимой, чтобы втираться к ней в доверие; и лакея Джозефа, который прислуживал за столом и встречал посетителей. Глуповатого молодого человека распирало от тщеславного сознания собственной миловидности, но слуга он был хороший, так что никто не обращал внимания на эту простительную слабость.

Я по какой-то надобности позвонил Джозефу, а когда тот вошел, обратил внимание на красивую малахитовую булавку в серебре на его галстуке.

– Это подарок? – спросил я. – Или ты настолько богат, что можешь тратить деньги на дорогие безделушки?

Джозеф с довольным видом заулыбался.

– Это подарок от мадам Фонтен, сэр. Почти каждый день я ношу ей цветы от мистера Энгельмана и пару раз исполнил ее поручения в городе. Моя расторопность понравилась. «У меня мало денег, Джозеф, – сказала она, – так что прими в знак моей благодарности эту булавку». Она вынула булавку из своего красивого кружевного воротничка и вручила мне. Какая щедрая дама, правда, сэр?