Книга Дочь Иезавели, страница 42 – Уильям Уилки Коллинз

Если ты скажешь «да», я отвечу, что есть предел терпению. Я могу переносить мое мученическое состояние, утрату иллюзий и надежд, враждебность соседей, завистливое злоязычие женщин и даже потрясающее спокойствие мужа, который прощает мне те жестокие реплики, которые я отпускаю в его адрес, – он любит меня и восхищается мной, словно мы молодожены. Но я не смогла бы пережить, если б моя дочь гуляла в парке в шерстяном платье, когда остальные девочки щеголяют в шелковых. И мое платье – пусть не самого модного фасона – должно быть из лучшей материи. Когда жена военного коменданта (женщина, вышедшая из низов общества) выходит на прогулку в индийской шали и в шляпке с брюссельскими кружевами, я не могу обменяться с ней поклоном, если на мне будет старомодный плащ и дешевая шляпа? Конечно, нет! Лучше умереть, чем лишиться самоуважения. Мой муж может падать сколь угодно низко, но я была и останусь на высоте.

Я по уши в долгах, мне угрожают кредиторы. И что дальше? Я на время их успокоила, вручив немного денег и щедро одарив улыбками.

Как бы мне хотелось, чтобы ты увидела мою очаровательную маленькую Мину! Она самое прекрасное создание на свете, моя гордость и спасение в минуты отчаяния. Иногда у меня возникает желание спалить этот ненавистный университет вместе с засевшими в нем замшелыми старикашками. Тогда я иду с Миной на прогулку, покупаю ей небольшой подарочек, вижу, как у нее загораются глазки, румянятся щеки, ощущаю на своем лице ее невинные поцелуи и снова становлюсь хорошей женщиной. Вчера ее отец – нет, не стану этого писать, а то снова впаду в ярость. Скажу только, что Мина опять спасла меня. Я пошла с ней к ювелиру и купила ей жемчужные сережки. Если б ты слышала, как благодарила меня эта ангельская душка, с каким восторгом смотрела на себя в зеркало! Но я, право, не знаю, когда за них заплачу.

О, Жюли, если б у меня был такой доход, как у тебя, я навела бы в этом городишке порядок. Эти дерзкие женщины пресмыкались бы передо мной и дрожали от страха. У меня был бы собственный дом за городом, где я не дышала бы испарениями от химикатов. У меня был бы… но что толку об этом говорить!

Если говорить о власти и силе, нельзя не вспомнить о казненной в прошлом году непревзойденной преступнице Анне Марии Цванцигер^[6]. За этой ужасной женщиной тянулся длинный шлейф из отравленных мышьяком жертв. Похоже, она жила только для того, чтобы убивать сородичей, и встретила смерть с удивительным мужеством. Какая жизнь, и какой конец!

Наши глупцы в Вюрцбурге не могут понять, какие у нее были мотивы, и объясняют ее поступки только сумасшествием. Я так не думаю. В моем представлении ее пьянило сознание своей огромной власти. Подумать только, обычный человек – всего лишь женщина, Жюли! – владеет тайной смерти, и если встречает на своем пути неприятного ей человека, то мысленно говорит себе: «Завтра тебя не будет». Вот ее побудительный мотив. Но заурядному уму этого не понять.

Я изложила свою версию несколько дней назад, разговаривая об этом процессе с военным комендантом. Его вульгарная жена и слова ему не дала произнести. «Мадам Фонтен, – сказала эта злючка, – мы с мужем не симпатизируем отравителям». Вот тебе типичный портрет вюрцбургской дамы. На этом я заканчиваю свое непростительно длинное письмо. И знай, дорогая, что я пишу с верой в твое прежнее благосклонное отношение ко мне”».