Книга Дочь Иезавели, страница 43 – Уильям Уилки Коллинз

На этом присланный мне отрывок из газеты заканчивался.

Письмо представляло несомненный интерес для всякого вдумчивого читателя как картина извращенного ума в состоянии борьбы между добром и злом и мало-помалу уступающего соблазну. Но, не будучи «злючкой», как дама из Вюрцбурга, я не улавливал, в отличие от фрау Мейер, в отрывках связь между порочностью мадам Фонтен и исчезновением после смерти мужа ящика с ядовитыми веществами.

В то же время я должен признать, что после прочтения этих отрывков в моей душе поселилось беспокойство. Я чувствовал неловкость при мысли о возобновлении прежних отношений с вдовой; кроме того, во мне нарастало беспокойство: как отнесся мистер Келлер к письму мадам Фонтен? Братское сочувствие Мине еще более усилилось, и осадок от этих писем долго не покидал меня.

Вечером следующего дня я уже снова был во Франкфурте.

Мистер Келлер и мистер Энгельман меня ждали. Они ознакомились с моим письменным отчетом о ситуации в Ганау и выразили свое одобрение. Пока все шло хорошо.

Но за ужином я обратил внимание на перемену в отношениях компаньонов, что вызвало у меня глубокое сожаление. На первый взгляд, ничего не изменилось – они, как обычно, любезно общались между собой. Но во взглядах и манерах друзей появилось некое напряжение, словно им с трудом давались прежняя легкость и веселость. Видно было, что неожиданное появление в холле мадам Фонтен привело к плачевным результатам. После ужина мистер Келлер сразу удалился к себе, чтобы подробнее изучить мой отчет.

Когда мы остались одни, мистер Энгельман закурил трубку и заговорил со мной в прежней дружеской манере, какой она была до встречи на мосту с обворожительной вдовой.

– Скажите, мой юный друг, не заметили вы некоторой перемены в Келлере?

– Я заметил перемены в вас обоих, – сказал я. – Вы не кажетесь такими добрыми друзьями, какими я знал вас.

Мистер Энгельман выпустил клуб дыма и тяжело вздохнул.

– Келлер стал невыносимым, – сказал он. – Я никогда не жаловался на его вспыльчивый характер. Но в последние дни он суров как никогда. Знаете, что он сделал с письмом милейшей мадам Фонтен? Отослал обратно, чем оскорбил ее.

– Без всяких объяснений? – спросил я.

– На конверте он написал: «Я предупреждал вас, что не стану читать письмо, и держу слово». Разве можно так поступать с несчастной матерью, которая молит о счастье своего ребенка! Вы видели письмо. Оно кому угодно растопит сердце! Я не удержался и высказал Келлеру все, что об этом думаю.

– Довольно неосторожно, мистер Энгельман, не считаете?

– Я не сказал ничего, что могло бы его оскорбить. «Известен ли лично вам хоть один недостойный поступок мадам Фонтен?» – спросил я. «Мне известно, как к ней относятся в Вюрцбурге, – ответил он, – и я сам видел однажды ее лицо. Вот и все, дружище Энгельман. Этого для меня достаточно». С этими резкими словами он вышел из комнаты. Какое прискорбное предубеждение! Какое нехристианское поведение! Больше в присутствии друг друга мы не упоминали имя мадам Фонтен. Если эта оклеветанная дама окажет мне честь своим посещением, то я сделаю все, чтобы защитить ее от подобных оскорблений, и приму ее в собственном доме.

– Надеюсь, вы не собираетесь расстаться с мистером Келлером? – спросил я.

– Пока нет. Дождусь приезда вашей тети и посмотрю, какие перемены внесет в бизнес ее реформаторский дух. Грядут большие пертурбации – и с ними, возможно, и мой переезд.