Книга Коварный гость и другие мистические истории, страница 55 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Примерно через два месяца после смерти миссис Марстон, унылой холодной ночью в конце осени, несчастная Рода в глубоком трауре, бледная от горя и волнения, вышла из кареты возле хорошо знакомых дверей особняка Грей-Форест. То ли считаясь с ее чувствами, то ли, вероятнее, из чистого безразличия Роду по прибытии сразу проводили в ее комнату, и она увидела отца только наутро, когда он неожиданно вошел к ней. Она отметила, что он бледен и, как ей показалось, сильно изменился, однако выглядел вполне собранным и не проявлял никакого волнения. Девушку больно задела вроде бы малозначительная, однако очень обидная подробность: он не носил траура по безвременно ушедшей любимой женщине. Рода с мгновение вглядывалась в его лицо, и при виде этих перемен из ее глаз невольно хлынули слезы. Марстон стоически дождался, пока рыдания утихнут, взял ее за руку и со сдержанной суровостью, к которой примешивалось что-то вроде стыда, заговорил:

– Полно, полно; можешь плакать сколько хочешь, когда я уйду. Моя речь будет недолгой, Рода, я прошу уделить мне всего минуту. Послушай, дочь моя: леди, которую ты привыкла (тут он на миг отвел глаза) называть мадемуазель де Баррас, больше не носит это имя; она вышла замуж. Она моя жена, и поэтому я прошу тебя относиться к ней с уважением, которое надо оказывать… – Он хотел сказать «матери», но не смог и закончил фразу так: – …при этой степени родства.

Рода потеряла дар речи, лишь почти бессознательно склонила голову в знак внимания и покорности, а ее отец уже более ласково пожал ей руку и продолжил:

– Я всегда считал тебя, Рода, почтительным и послушным ребенком и сейчас жду от тебя такого же поведения. Миссис Марстон будет относиться к тебе с положенной добротой и вниманием, она просила передать тебе, что ты, если хочешь, можешь держаться особняком и не обязана посещать семейные трапезы, если только сама этого не пожелаешь. Эта вольность вполне соответствует твоему нынешнему подавленному настроению, и ты можешь пользоваться ею без стеснения.

Добавив еще несколько слов, Марстон удалился, а его дочь погрузилась в горькие размышления.

Прошло несколько недель. Для удобства читателя мы заменим обычное повествование на выдержки из писем, которые Рода посылала своему брату Чарльзу, еще учившемуся в Кембридже. Они хорошо передают ее собственные впечатления от обстановки и людей, среди которых она вращалась.

«Дом и его окрестности пребывают в небрежении, стены кое-где начинают осыпаться. Окна разбиты в последнюю бурю, случившуюся, как мне сказали, месяцев восемь назад, и до сих пор не вставлены, крыша тоже требует ремонта. Красивый сад возле колодца, среди лип, где так любила гулять наша дорогая мама, почти зарос сорняками и травой; я заглянула туда всего один раз, и после этого мне не хватает духу туда заходить. Все старые слуги ушли, повсюду новые лица».

«Несколько раз я, боясь обидеть отца, была вынуждена вместе со всеми сидеть вечерами в гостиной. Можешь себе представить, каково мне было видеть мадемуазель на том месте, где раньше сидела наша дорогая мама. Меня душили печаль, горечь, обида, сердце так трепетало, что я не могла говорить, и, думаю, им показалось, что я вот-вот упаду в обморок. Мадемуазель глядела очень сердито, но отец подвел меня к окну, сделал вид, будто показал что-то – понятия не имею, что именно, – и вывел меня из дому. На свежем воздухе мне стало немного лучше. Мадемуазель (мне невмоготу называть ее по имени) сильно изменилась – скорее характером, чем очертаниями лица и фигуры. Она, конечно, сильно располнела, щеки стали ярче, и не знаю, мерещится мне это или нет, но, кажется, в ее лице появилась затаенная мрачность и злоба, которые, сама не знаю почему, вселяют в меня необъяснимый ужас. Со мной она, однако, держится довольно вежливо, но с отцом презрительна и груба, и, боюсь, он из-за этого очень страдает. Я видела, как они обменивались злобными взглядами, слышала, как они пререкаются, не стесняясь в выражениях, и это показывает, что здесь кроется нечто худшее и более глубокое, чем простая враждебность. Из-за этого я сильно переживаю, особенно потому, что из головы не идут мысли о том, что некая таинственная причина заставляет ее запугивать и тиранить нашего несчастного отца. Иногда мне кажется, что он ее терпеть не может; однако после яростных перебранок он обычно подчиняется этой злой, жестокой женщине. Чарльз, дорогой, ты и представить себе не можешь, какими страшными и даже ужасающими упреками они осыпают друг друга. Я однажды случайно услышала это, проходя мимо гостиной, где они сидели, и от таких слов убежала к себе в комнату; мне казалось, я вижу дурной сон, и потом я еще много часов дрожала и плакала… Я очень редко вижу отца, а когда вижу, он на меня почти не обращает внимания… Знаешь, бедная Уиллет вернулась ко мне. Она сопровождает меня на прогулках и постоянно отпускает намеки насчет мадемуазель, и я уже не знаю, как это понимать…»