Книга Коварный гость и другие мистические истории, страница 58 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

– Кто он, папа? Кто он? – пролепетала Рода.

– Ты его никогда не видела, – сурово отрезал Марстон. – Нет, нет, ты не могла его видеть и, вероятнее всего, никогда не увидишь; но если он все-таки подойдет к тебе близко, не слушай его. Он наполовину враг и наполовину безумец, и от его речей и бормотания добра не жди. Держись от него подальше, предостерегаю, держись подальше. Дай-ка подумать: как его описать? Дай подумать. Помнишь… помнишь Беркли? Сэра Уинстона Беркли. Так вот, он очень похож на этого покойного негодяя; те же ухмылки, так же пожимает плечами, те же обезьяньи ужимки, лицо и фигура точно такие же. На самом деле он грязное, ничтожное средоточие греха, убогий калека, жалкий, зловредный навет на человеческий облик. Держись от него подальше, умоляю, держись подальше; он сочится ложью и ядом, подобно змею, предавшему нас. Берегись его, говорю тебе, ибо стоит ему завладеть твоим ухом, и он обольстит тебя, невзирая на всю твою бдительность; он сделает тебя своей сообщницей, и после этого между нами неизбежно разверзнется бездна смертельной непреодолимой ненависти!

Рода, напуганная его безумными речами, ничего не отвечала, лишь молча всматривалась в его лицо. Оно изменилось самым пугающим образом, налилось маниакальной злобой, и бедная девушка от ужаса едва не лишилась чувств. Возможно, Марстон заметил внезапную перемену в ее облике, ибо он пришел в себя и торопливо добавил более мягким тоном:

– Рода, Рода, будь бдительна и молись. Дочь моя, дитя мое! Пусть в твоем сердце будет чистота, и тогда ничто дурное не посмеет приблизиться к тебе. Нет, нет! Ты воплощенная праведность, а праведным нечего бояться!

Закончив эту фразу, Марстон внезапно разразился слезами, плакал долго и судорожно. Рода не осмелилась сказать хоть слово или даже шелохнуться; но через некоторое время он успокоился; видно было, что ему неловко, он стыдится своей вспышки и отчасти злится; и, взглянув ей в лицо с ужасом и замешательством, сказал:

– Рода, дитя мое, о чем я говорил? Боже мой! О чем я рассказывал? Я… кажусь больным? Ох, Рода, Рода, только бы ты никогда не испытала этого!

Не дожидаясь ответа, он отвернулся от нее и с видом величайшего волнения шагнул прочь, словно собирался уйти. Однако опять обернулся, бледный как смерть и осунувшийся, медленно подошел к ней и заговорил:

– Рода, умоляю, не говори никому о том, что я тебе сейчас рассказал. Никому, даже Чарльзу. Я слишком много болтаю бездумно, и иногда мне случается сказать больше, чем я намеревался; дурацкая привычка старого пустомели. Так что не повторяй ни единого слова никому, ни одной живой душе. У нас с тобой, Рода, должны быть свои маленькие секреты.

Под конец он попытался улыбнуться, но улыбка получилась такой вымученной и полной страха, что, когда он наконец торопливо ушел, потрясенная девушка разразилась горькими слезами. Что может означать эта чудовищная сцена, которую она против своей воли лицезрела от начала до конца? Рода не осмеливалась дать ответ на этот вопрос. Тем не менее ее вязким облаком окутало страшное сомнение – уж не завладела ли ее отцом ядовитая тень безумия. И когда она, опираясь на руку ошеломленной служанки, шла обратно к дому, все вокруг – деревья, цветы, знакомое крыльцо, гулкие коридоры – казалось незнакомым и бестелесным, и она скользила мимо, будто в страшном сне.