Книга Бисквит королевы Виктории, страница 126 – Елена Михалёва

– Вы меня слышите? Слышите?! – пытался дозваться её Обухов. – Что произошло? Умоляю, простите! Простите меня! Я приехал сразу, как возвратился домой и обнаружил вашу записку! Не надо было тратить время на полицию! Надо было сразу спешить сюда! Простите! Что это у вас? Кровь? Вы ранены?

Она уставилась на свои мокрые, алые ладони расфокусированным взглядом.

– Врача! – закричал Герман так властно и требовательно, что его наверняка услышали на другой стороне Финского залива.

Но Воронцова, опомнившись от его крика, замотала головой.

– Это не моя, – забормотала она непослушными губами. Зубы выстукивали неконтролируемое стаккато. – Не моя. Шаврина вызовите. Быстрее. Шаврина. Не моя.

Едва она приблизила ладони к лицу, чтобы лучше рассмотреть красную влагу на них, в нос ударил тяжёлый металлический запах, от которого Воронцову замутило. Голова пошла кругом. Варя бы рухнула на землю, если бы Обухов не подхватил её, прижав в себе.

И тогда она поступила так, как и любая другая испуганная девушка на её месте: дала волю слезам.

В их прошлую встречу Мария Фёдоровна Романова, вдовствующая Императрица и мать государя, показалась Варе требовательной, но вполне ласковой и терпеливой. Теперь же она выглядела более строгой, а ещё несколько уставшей, как мучимый бессонницей человек. Причин этого состояния Воронцова не знала, а спрашивать напрямую о здоровье своей влиятельной покровительницы не решилась бы никогда.

Как и месяц назад, на тайную квартиру Варю сопровождал следственный пристав Шаврин. Он забрал девушку из лазарета, где она провела «на карантине» двое суток. В институте объявили, что Воронцова плохо себя почувствовала ещё на обратном пути с урока японского, оттого порядком задержалась, а в Смольный возвратилась уже с высокой температурой и была отправлена прямиком к доктору, который диагностировал желудочную инфекцию и назначил строгий постельный режим с полной изоляцией от подруг во избежание дальнейшего распространения эпидемии.

На деле Варя отсыпалась, пила успокоительные капли, в бесконечных количествах писала объяснительные письма и отвечала на вопросы следственного пристава. Начальница института приказала устроить «карантин» для Воронцовой не в лазарете, а в одной из вполне уютных и пристойно обставленных комнат, которые обыкновенно выделяли для важных гостей. Сама Елена Александровна навестила Варю дважды, но с расспросами не приставала, лишь интересовалась здоровьем и говорила, что одноклассницы и Марья Андреевна пекутся о её скорейшем выздоровлении.

Ирецкую выписали из лазарета на следующий день после происшествия, однако к Воронцовой она, к счастью, не рвалась. Своим возвращением Марья Андреевна избавила класс от мадам Фурнье. Та оставалась в институте на правах инспектрисы, но несколько поумерила пыл в отношении старших воспитанниц.

Нерешённой оставалась судьба Эмилии Драйер. Приезда её родителей ожидали в институте на будущих выходных. Варя более всего хотела побеседовать с ней, но Шаврин настрого запретил это делать, пока прочие волнения не улягутся.

В пятницу вечером Варю, аккуратно причёсанную и прилично одетую в тёмно-зелёное шерстяное платье с белыми манжетами и воротником, тайно забрали из института и увезли в закрытом экипаже. Официальной версией поездки для случайных свидетелей было посещение семейного доктора. Но вместо врача или сестры милосердия сопровождал Воронцову всё тот же Иван Васильевич Шаврин.