Книга Последний выстрел, страница 90 – Эмма Пиньятьелло

– Ты вела себя не как друг, а как мученица, – жестко сказал Грей. – Она не могла просить тебя пожертвовать собой ради нее, когда сама явно не хотела делать то же самое ради тебя.

– Я отсидела шесть месяцев ради подруги. По-моему, это вполне справедливый обмен, учитывая, что я едва не убила отца ее ребенка. Ты в самом деле хочешь прочитать мне лекцию о том, что не нужно жертвовать собой ради людей, которые никогда не сделают того же ради тебя?

Грей покачал головой.

– Ты все потеряла.

– А разве не в этом смысл любви? – Она повернулась к нему. – Ты готов умереть за нее?

Он сглотнул.

– Кто-то мог бы.

Она выдержала его взгляд.

– Теперь ты знаешь, почему Либби думает, что я убью ее мужа. – Она вздохнула. – Но, раз уж разоткровенничалась, думаю, надо рассказать тебе еще кое о чем.

Макс

Так, как раньше, быть уже не могло.

Грей был, наверное, одним из немногих, кто мог понять, почему Макс сделала то, что сделала на суде ради Джеки. Он провел большим пальцем по шраму на ее подбородке. Кожа на подушечке пальца была гладкая, но даже это легкое прикосновение вызвало у нее шок, словно он потер подбородок наждачкой. Из-за связанных со шрамом воспоминаний Макс не обращала на него никакого внимания, старалась не замечать, когда смотрелась в зеркало, но сейчас она чувствовала только его.

Ей хотелось вскрыть мозг Грея, как яйцо, чтобы желток всего, что он чувствует и думает, растекся по ней, покрыв ее полностью. Ей отчаянно хотелось понять, верит ли он ей и так ли он верен Барбарани, как она – Джеки. В конце концов, не этого ли мы все хотим? Знать, что есть на свете по крайней мере еще один человек, который чувствует и думает так же, как мы.

Она бы сделала то, что сделала, снова, в миллионный раз, но тем не менее Грей задел ее за живое.

Она… сама явно не хотела делать то же самое ради тебя.

Нет, не хотела. Но Макс верила в то, что сказала ему о любви. Она бы и идя на эшафот кричала то же самое. Возможно, именно поэтому она и останется одна, и она об этом знала еще с той ночи, когда лежала на дороге и кровь отца застывала между пальцами.

Грей так ничего и не сказал после того, как она рассказала ему сначала о Джеки, потом о том, что Либби кричала в телевизор, и наконец, о том, что Александра рассказала ей о двух посетителях Либби. По какой-то детской наивности она думала, что, может быть, они вместе устроят мозговой штурм, как показывают в британских сериалах: соорудят на стене доску доказательств с использованием канцелярских принадлежностей, будут пить несвежий кофе из огромных чашек и есть холодную тайскую еду.

Но он ничего не сказал. А теперь даже не смотрел на нее.

Учащенное дыхание затуманивало стеклянные двери, мешало видеть город, и ей казалось, что она застряла в крошечной, влажной стеклянной коробке.

В машине.

Она рассказала ему. Да что же с ней не так? В ответ на мольбу о свободе двери, громыхнув, распахнулись, и комната вытолкнула ее навстречу холодному, безжалостному ветру. Она оперлась о перила балкона, наклонилась, позволив волосам упасть. Вот бы испытать это волнительное ощущение полета, почувствовать…

Что-то рвануло ее от перил.

Она вцепилась в них.

– Отпусти меня!

Он сжал ее еще крепче, притянул обратно к дверям и прижал к стеклу.

– Какого черта, Грейсон!

– Ты собиралась прыгнуть. – С ним было что-то не то – с голосом, с дыханием, с налитыми кровью глазами. Он смотрел на нее, как тогда, в подвале, – словно был где-то еще.