Онлайн книга «Искатель, 2005 №12»
|
— Пафос! — возмущался Николай. — Реквием! Но я их все-таки уговорил, и мы исполнили ее в День Победы. Я помню, даже свою подругу детства Светлану позвал, чтобы онанам подыграла на скрипке. Как мы тогда сыграли! У меня образовался комок в горле уже после первого куплета, и он очень мешал мне петь. Я дотянул до припева, тут мне помог Николай, и мы спели припев на два голоса. На втором куплете я взял себя в руки и спел все высокие ноты, которые сам себе написал. А после второго припева Светлана начала свое соло. Мы его специально не репетировали, Коля всегда что-нибудь не успевал отрепетировать и часто полагался просто на импровизацию, но это было что-то… Света заиграла со свингом, враскачку. Звук был странный, почти скрипящий, но я почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки. Я отвернулся от своих клавиш и уставился на нее. На лице у нее не было видно каких-то особых эмоций, она просто играла. Я перевел взгляд на Николая. Я боялся, что сейчас он начнет какой-нибудь гитарный «запил», за которые мне иногда хотелось треснуть его по затылку, но он все слышал и брал легкие аккорды, раскрыв рот и глядя на Светлану. Барабанщик Сеня Мазаев, которого я иногда называл «чокнутым Бадди Ричем» за его неуемное стремление играть очень громко и выдавать к месту и не к месту барабанные соло, тоже все услышал и играл здорово. Мы спели припев и закончили песню мощным звуком, и даже ненужная дробь Мазаева ничего не испортила. Вот тогда, помню, слушатели, воспитанные на «Блестящих», «Аварии» и Шуфутинском также минуту переваривали. Это был кайф полный… Я уже без всяких колебаний набрал «восьмерку», код Петербурга, номер Рафаэля. Мне ответил старческий голос. — Извините, — произнес я, — не могли бы вы позвать к телефону Рафаэля? — Кто это говорит? — Саша Попов, из Москвы, — ответил я. Наверное, это ему ничего не сказало. — Он ждет вашего звонка? — спросил он после долгой паузы, и в его голосе мне послышалось то же отчаяние, какое испытывал я. Я смиренно сказал: — Дело очень срочное. — Большие деньги? — спросил он. — Нет, — ответил я, — почти смертельный случай. — Стало быть, тяжелые увечья? — Да, — сказал я, — внутренние увечья. — Вот оно что, — заметил он, и его голос смягчился, — душевная травма… — Да, — сказал я, — чисто душевная. Он что-то пробурчал, казалось, выражая сомнение в серьезности душевных травм, а потом просипел: — Рафаэля нет, он должен скоро подойти. — Делоочень, очень срочное, — сказал я. — Я передам, — ответил он. — Как вам позвонить? — Ко мне нельзя позвонить, — ответил я. — Я сам позвоню. Я непременно хочу с ним переговорить. Через час это не будет поздно? — Я очень мало сплю. Я стар, поэтому я сплю мало. Я смотрю телевизор и читаю старые книги. Вы думаете, теперь так пишут? Вы правда так думаете? — Он очень оживился, видимо, я наступил на его любимую мозоль. — Постмодернизм не открыл ничего и не дал ни одного гения… — Конечно, — заметил я. — Правда, вот разве Зюскинд… — Юный друг, позвольте мне дать вам добрый совет, — воскликнул он. — Безусловно, — сказал я. — Отриньте Зюскинда: поверхностная болтовня с примесью диалектики. Вы не обижаетесь на мои советы? — Да нет же, — сказал я, — не медля ни секунды, я брошу в мусорное ведро всего своего Зюскинда. — Правильно, — сказал он, ликуя. |