Книга Опасный привал, страница 82 – Валерий Шарапов

В молчании принялись выгружаться. Швах, помогая, пошатнулся и едва устоял на ногах, сглотнул и опустился на лавку.

– Ты болен, – проговорила Оля, – тебе в больницу надо.

– Мне надо отдохнуть от команд. – И для верности нахамил: – …Баб с гранатами.

Подействовало. Ольга вскипела, свирепо взвалила на плечи рюкзак:

– Мы идем?

И, не дожидаясь ответа, полезла вверх по откосу, цепляясь за траву и кусты.

– Ну и ладненько. – Швах указал рукой в другую сторону: – Вы лучше туда идите, там нормальная пологая тропка.

Колька попробовал еще раз:

– Айда с нами.

Рыжий заинтересовался:

– Куда с вами?

– Поедем с нами, – сказал уже Пельмень, – пойдем к нашим, они помогут.

– Убьют тебя, – брякнул Яшка, – а мы место тебе найдем, врач у нас хорошая. У нас тихо.

– С ума посходили, что ли? – ласково предположил Швах. – Если все разбегутся туда, где тише, кто тут останется? Валите уж. В добрый путь.

Они и пошли по указанному направлению. Там в самом деле была тропинка, хорошая, ровная, плавно ведущая вверх, чтобы не перетрудились ноги. Первым шел Анчутка, Пельмень – вторым, Колька – последним. Спина горела по-прежнему.

Поднялись к путям. Ольга была уже метрах в ста, шла решительно, чуть не чеканя шаг, но Колька сразу понял: плакала. Когда они ее нагнали и пошли рядом, глаза у нее были сухие, но красные. А что там, в этих глазах, – понять было сложно, она их прятала. Все прятали. Когда не хочешь смотреть друг на друга, выясняется, что вовсе не четыре части у света, а куда больше.

Они шли вдоль путей, по светлой прямой тропинке, натоптанной и одновременно зеленой, мягкой, пушистый подорожник, травка. Креозот креозотом, а все равно пахнет клевером, медом. Гудки гудками, а воздух звенит от стрекота кузнечиков, гудения шмелей. Как будто выпустили из душного мешка или отдернули пыльный занавес. Анчутка, закурив, размечтался:

– Первым делом, как приеду, – под душ. Горячий.

Пельмень тотчас спустил с небес на землю:

– В тазике помоешься.

– А пускай, – легко согласился Яшка, – зато в своем… А ты чем займешься?

– Я поем горячей картошки с селедкой, – ответил Андрюха, – сверху пару пива и на матрас… Никол, а ты?

Прежде чем Колька удержал язык, правда сама сказалась:

– Светке врежу.

Зло было сказано, даже чрезмерно. Потому что злость была удобная, так удачно отвлекала от другого черного чувства. Анчутка почему-то даже не возражал, лишь напомнил примиряюще:

– Да ладно, она-то тут при чем? Да и выбрались – это главное.

Кулемский морок развеялся. С каждым шагом становилось все легче, путь – светлее, решение – правильнее. Только Ольга шла молча, глядя строго вперед.

До станции оставалось всего ничего, тропинка делала плавный поворот, огибая небольшой куст шиповника и молодую березу. Выяснилось, что они оба охраняли обелиск – три прута, сваренные пирамидой, наверху звезда, под ней табличка с надписью серебрянкой: «Надя Елкина. 1924–1941».

Оля ощутила мертвую тишину, точно голову обернули ватой.

Надя Елкина. Как же, конечно. Лютый холод, газета на растопку, бездумное бегание глазами по строчкам, заметка в «Правде»: «Надя, дочь путейца». Под бомбежками она обеспечивала маневры, вручную переводила стрелки, и бронепоезд сорвал танковую атаку фашистов.

Одна Надя. Один человек. Девчонка, никому ничего не должная. Могла сбежать – а она все изменила.