Книга Опасный привал, страница 29 – Валерий Шарапов

– Стоять!

И двое остались в стороне, подвывая от нетерпения, а другие двое сцепились по-честному, один с Пельменем, другой – с Анчуткой.

Колька жаждал крови рыжего, Швах – Колькиной. Орудовал быстро, удары острые, подлые, четкие – ребра, пах, подбородок. Колька отражал, ловил, увертывался, но уже пропустил один, второй, и из рассеченной брови полило, закрывая глаз.

Пожарский пошел в атаку, сбил-таки его в партер, ну тут он царь и бог, а рыжий – как щенок в луже. И вот враг запаниковал, ага! Места для удара нет, он и забарахтался. Колька прижал его грудью, перехватил руку, уже закручивал рычаг локтя. Явно было больно, но рыжий ожесточенно и молча выворачивался. И несло от него не по́том, а дегтярным мылом и вроде бы… ландышами?!

Тьфу, пропасть. Колька чуть отвернул голову – и зря. Рыжий внезапно дернул как бы намертво зафиксированной головой, Колька ослабил захват – и Швах вывернулся, попытался вскочить, но быстро не получилось. Колька закрутил ему шею воротом рубахи – и тут он поплыл, цеплялся бестолково руками, губы синели, дергался, дыхание сбилось, слабел он.

Но опять – удар под ребра! Колька снова ослабил захват. «Ах ты падла скользкая», – нет-нет, не дать ему встать, любой ценой удержать, долго он не сдюжит. Земля, сопение,мат, кровь во рту. Вокруг тоже шел бой, но они не слышали, рвали друг друга, уже как выйдет.

Тут в какой-то момент, когда Пожарский уже окончательно побеждал, ему все-таки подло вломили по затылку. И, должно быть, Колька потерял сознание, хотя и ненадолго – когда опомнился, то лежал уже на спине, тупо глядя на звезды, и почему-то было тихо.

Колька повел глазами – ну и картина!

Костер плюется искрами в небо, с одной стороны – местные, встрепанные, кто-то уже кровью харкает, кто-то стонет, корчась на траве, Пельмень с Анчуткой, привалившись друг к другу, стоят. Стоит и Швах, подняв руки – не сдавался, а точно просил о чем-то.

И Ольга стоит. Босая, в широкой Колькиной рубахе, в трениках, которые едва держатся на острых бедрах, обнажая полоску прозрачной кожи. Руки вверх, а в них – граната. Держала она ее, обхватив пальцами ребристый корпус, а большой палец второй руки был продет в железное колечко чеки.

Ольга сказала:

– Пошли на… отсюда.

Никогда, ни до, ни после, никто не слышал, чтобы она материлась, но эти грязные слова слетели с ее губ как гром с очищающей молнией. Кто-то из темноты тявкнул:

– Фальшивка.

Гладкова бросила:

– Проверь. До трех считаю. Раз.

Швах тряхнул головой, придя в себя, повернулся к своим:

– Выполнять.

В свете костра Колька увидал его рожу и захлебнулся от давно позабытого гнева: рыжая тварь пялилась на Олю, да не так извиняюще, как все. Он смотрел с невыносимым восторгом, животным, как зырят на молнию, ураган, пожар – все, что чертовски прекрасно.

Местные растворились в темноте, а Швах все стоял, правда, уже уронив руки, – и Ольга спросила по-простому:

– Тебе особо повторить? Ну!

Швах встряхнулся, подошел к Кольке, протянул руку, помог подняться, и Пожарский услышал то, что было предназначено только ему:

– Ивняк напротив шлюза. Через час. Один. Держись в тени.

Колька, сплюнув красную слюну, отозвался:

– Буду.

Тот ушел.

Ольга, спрятав гранату, подняла ужасный крик. Досталось всем сразу и персонально. Они узнали про себя, что из всех наиглупейших глупцов они самые безмозглые. И если какая-то полоумная зараза считает, что после всей этой петрушки она, Оля, будет играть в сестру милосердия, тем более кого-то жалеть и убираться, то нет: