Книга Личное дело господина Мурао, страница 14 – Даша Завьялова

В тот день, как мы потом узнали, был авианалет на Осаку. От нашего пляжа до нее было рукой подать – двенадцать или тринадцать ри, примерно три часа на велосипеде. Мы поплавали вместе, а потом Кадзуро нашел раковины на мелководье и сел на берегу, чтобы попробовать выковырять перочинным ножом несколько жемчужин. Мне стало противно, и я пошла нырять одна. В тот момент, когда я в очередной раз вынырнула, где-то неподалеку – может, даже ближе, чем Осака, – разорвалась бомба. Если бы это не совпало с моментом, когда я вынырнула, возможно, меня бы это так не испугало. Но память об этой секунде осталась на всю жизнь. Мне часто снится, что я поднимаюсь на поверхность, к свету, страшному свисту и звуку разрывающейся бомбы. И каждый раз во сне мне так же страшно, как тогда.

Разве можно простить тех, из-за кого теперь будешь бояться всю жизнь?

Однако же я постаралась унять неприязнь. Вечером мне предстояло найти американца, который принес рукопись, и выяснить, как она у него оказалась.

Я отложила папку и попыталась сосредоточиться на работе. Вот местный энтузиаст прислал эссе, где доказывал, что юго-восточная часть Китая должна принадлежать Японии. Вот студенты, выпускники Киотского университета, отправили целую стопку работ, надеясь, что публикация поможет им получить зачет. Была, наконец, и новая часть мемуаров старенькой госпожи Имаи, которая в юности застала времена сегуната. В прошлом году я сама нашла эту женщину и уговорила ее иногда делиться ценными воспоминаниями с нашим журналом. Я очень гордилась этим, и поэтому решила начать с этой задачи, самой приятной из всех.

Я вынула из пишущей машинки помятый лист, заправила новый и начала перепечатывать текст госпожи Имаи.

…Конечно, американец, который принес рукопись, – это просто курьер, думала я, стуча по клавишам. Но насколько высоким должен быть статус того, кто отправил офицера оккупационной армии в качестве посыльного? Кто мог быть этим человеком?

Из всех знакомых с высоким положением я вспомнила только господина Иноуэ, господина Мурао и Сэйдзи, журналиста из «Киото Симбун»^[21]. Но последнего, как и начальника, можно исключить: они ничего не знают о расследовании и не имеют причин меня пугать… как, впрочем, и господин Мурао. К тому же он пишет совершенно иначе: ему бы просто не удалось создать нечто столь неуклюжее. Хорошие писатели, как он, умеют менять стиль повествования и голоса персонажей, но их собственный стиль всегда прослеживается. Это похоже на попытку изменить почерк. Даже если вы обычно пишете аккуратно и стараетесь запутать кого-то небрежными иероглифами, опытный человек все равно распознает руку профессионала. Нет, это точно не Мурао.

Размышляя о том, как смена стиля письма похожа на изменение почерка, я смотрела на аккуратные иероглифы госпожи Имаи – той самой, которая присылала мемуары. Ведь ей уже за девяносто, а для такой каллиграфии нужны острое зрение и уверенная рука!

В то время, – писала госпожа Имаи, – мы жили у границы, той самой, около которой распяли христианских мучеников.

Я печатала и размышляла, кто еще может знать о расследовании. Хидэо. Да, Хидэо. При нашей единственной короткой встрече он показался мне порядочным человеком, но полагаться на первое впечатление было рискованно. Мог ли он сделать это? Технически, конечно, мог, но зачем ему это?