Книга Отчет о незначительных потерях, страница 41 – Даша Завьялова

– Лишь бы за сутки разобрали. Мне ведь завтра вечером уезжать в Хакодате, – сказал Кадзуро.

Сутки! К этому я не была готова: как только я услышала технику снаружи, то воспряла и подумала, что вот-вот буду на свободе. Но целые сутки!..

– Вечером? Значит, у тебя ночной автобус?

– Да, из соседнего поселка. Господин Мацумото любезно согласился меня подбросить. В Саппоро – пересадка до Хакодате. Двадцать первого утром, в субботу, будет открытие нового цеха на судостроительном предприятии.

Я вдруг поняла, что у нас появился отличный шанс узнать о деле кое-что еще. Техника снаружи работала все громче, и мы могли без опаски поговорить вполголоса, не уходя из игрального зала.

– Послушай-ка… этот геолог, Никитин, тоже едет в Хакодате, только ранним утром двадцатого. Чуть позже, чем ты хотел, но если тебе это подходит, я могла бы попросить его взять тебя с собой. Тем более что он предлагал выслать мне материалы, которые не представляют никакой политической тайны. Так что у тебя есть предлог навязаться и даже свободно, без подозрений, общаться через этого Симидзу.

Кадзуро кивнул:

– Хорошая идея. Может быть, по пути я разговорю его еще на что-то – пусть не очень секретное, через его соглядатая, но на что-нибудь полезное.

– А вот на это я бы сильно не надеялась. Он и так старается держать рот на замке, а уж в присутствии переводчика… впрочем, попробуй. Или, может, улучишь момент, когда Симидзу не будет рядом, и поговоришь с ним напрямую? Я уверена, что он говорит по-английски.

– Он-то, может, и говорит, а мой английский оставляет желать лучшего.

В этом я понимала Кадзуро. Мне повезло, что я родилась в Европе в смешанной семье и хорошо знала немецкий и французский, сносно – русский и идиш, и даже немного помнила чешский. Но по-английски я не говорила совсем, а Кадзуро – едва-едва.

И вот уже второй год нам это сильно мешало в расследованиях. Я предложила взяться за английский язык по возвращении в Киото.

– В том году NHK^[20]возобновила трансляции на английском, а в университетской лавке я видела учебники по грамматике, – сказала я. – Грустно, но, когда не говоришь на языке оккупантов^[21], как-то много проблем получается.

Потянулись часы нового ожидания. На этот раз мы ждали, что разберут первые крупные обломки и передадут нам воду. Я никогда не думала, что можно так сильно хотеть пить, не имея воды в доступе всего лишь двенадцать часов. Говорить пересохшими губами было все труднее, и мы замолчали.

Наконец, примерно через четыре часа, подняли первый обломок – скорее всего, это был крупный кусок лестничного марша, потому что в шахте сразу стало гораздо светлее, и в свете прожекторов заклубилась пыль.

Технику наверху приглушили, и мы услышали: «Господин Мацумото!» Это старик Юкити, который, верно, и не ложился спать, дождался возможности передать нам воду.

Когда мы напились воды, стало гораздо легче ждать спасения, и уже не такими страшными казались недосып и холод. К полудню мы увидели солнечные лучи и даже получили еду, а в час, когда технику снова приглушили, из шахты раздалось звонкое:

– Госпожа Арисима!

Я подошла к шахте с некоторой опаской: я помнила, что где-то среди обломков должны быть тела двух женщин, которые не успели подняться. Но их, видимо, уже подняли. Вокруг меня были только осколки камня, арматура и пыль, пыль, пыль.