Книга Искатель, 2005 №3, страница 57 – Станислав Родионов, Михаил Старчиков, Анатолий Герасимов, и др.

Майор потянулся натужно, разминая тело. Не привык он сидеть. Впрочем, век бы не сел за стол, если бы не бумаги. Приходилось отписываться, как обороняться. В обществе росла социальная злоба. Леденцов столкнулся с явлением, когда преступники отстаивали право на преступление. Политики, СМИ, юристы и деятели искусства твердили, что виновато общество, а не человек. Тогда «мент, за что?»

Леденцов позвонил в уголовный розыск аэропорта, который контачил с таможней:

— Гущин, что выяснил?

— Борис Тимофеевич, этот негр из Замбии.

— Есть о нем информация?

— Во-первых, он не дипломат, а студент. Во-вторых, летает почти ежемесячно.

— Куда летает?

— Куда теперь негры летают? В Париж.

— В контрабанде замечен?

— Нами не пойман, но по негласной информации знаем о двух нарушениях. Сперва вывез гравюры Дорэ…

— Подожди, вы же там просвечиваете?

— В папке, среди книг, а бумага однородна. Второй раз вывез икону семнадцатого века.

— Тут-то как зеванули?

— Он распилил ее на кубики, якобы детская игрушка.

Майор помолчал, обдумывая, как эту информацию превратить в доказательство. Путем допроса Гущина, оперативника? Который в суде станет ссылаться на «негласную информацию»?

— Леденцов, дело в другом, — замялся таможенник.

— В чем?

— Вчера он улетел.

— Куда?

— Куда улетают чернокожие? В Париж.

Майор едва удержался от крепких русских слов, поэтому трубку положил осторожно,точно она была стеклянной. Этот Гущин не виноват — виноват Рябинин, хотевший добиться ясности и четкой сопряженности всех деталей уголовного дела. Но этого не добиться ни при одном расследовании.

Леденцов ощутил голод, который от раздражения казался острее. На обед не сходил. Да и куда идти, если рядом с отделом милиции только фитобар. Он выдвинул ящик стола: ни бутерброда, ни хлеба. Впрочем, хлеб был, жидкий, полбаночки пива. Выпить он не успел…

Звонил телефон. Майор схватил трубку: не опять ли Гущин? Но голос эксперта-криминалиста, громкий и воспрявший, отчеканил:

— Есть, товарищ майор.

— Что?

— Отпечаток пальца на картине совпадает с отпечатком пальца художника. Полнейшая идентификация!

— Молодец. С меня бутылка хлеба.

— Какого хлеба, товарищ майор?

— Жидкого.

Одного за другим я допрашивал завсегдатаев клуба «Бум-Бараш». Какое там допрашивал — спрашивал. Пара вопросов, пара ответов. Меня удивляло… В клубах идет ночная жизнь, с десяти вечера до шести утра. Вход, выпивка, закуска, разные бильярды стоят денег.

Где их берут молодые люди? А ведь есть такие, которые ходят в подобные заведения почти ежедневно.

Впрочем, больше удивляло другое… Как же эти ребята потом учатся или работают? После ночного рейва и пива? Как слушают хорошую музыку, смотрят интересные спектакли, посещают музеи и читают умные книги? Или они обходятся футбольными матчами, дамскими детективами и кинопорнухой?

Мое сознание, ожидавшее очередного молодого рейвера, как-то не сразу переключилось на вошедшего, поскольку он был в годах, кряжист и с прямоугольной светло-палевой бородой.

— Анатолий Захарович? — удивился я.

— Как таковой, — подтвердил художник.

— Что вас привело?

— Хочу сообщить, что каждый вечер я принимаю три грамма амитала натрия, чтобы отключиться.

— Это вредно и опасно.

— Принимаю из-за вас, из-за той напраслины, которую вы мне шьете.

В моей голове бежала череда версий. Зачем он пришел? Сообщить какой-нибудь факт? Почувствовал опасность? Угрожать? Сделать чистосердечное признание? Разведать? Похоже, пришел нападать.