Онлайн книга «Искатель, 2005 №3»
|
— Вы говорите… образно? — Да, про таракана. — И что за таракан? — Любовь к Анатолию. Мне показалось диковатым, что человек искусства обзывает любовь тараканом, то есть каким-то психическим заскоком. Тем более в своей будущей книге одну из глав я отводил под любовь, правда, криминальную. — Иннокентий, — назвал я художника по имени, как он представился в мастерской, — разве любовь…того… таракан? — А вы заметили, что в любви женщины к мужчине есть что-то рабское? Я заметил. В моих криминальных историях как раз рабская психология женщин и способствовала преступлениям. В историю любви следовало немного углубиться: — Анатолий Захарович пил, ее работы выдавал за свои, бесталанный… А Монина от него без ума? — Кто вам оказал, что Захарыч бесталанный? — Вы, — удивился я. — Когда? — В мастерской говорили, что он всего лишь копиист… — Выдающийся копиист! — Разве слово «выдающийся» идет к копиям? — А разве копия пустяк? Мне всегда казалось, что копия есть нечто второсортное и ненастоящее. И дешевое, поскольку их можно изготовить сколько угодно. Но лицо Иннокентия протестующе побурело, а длинная тонкая шея стала походить на красную подпорку для светло-кудлатой головы. — Следователь, в Москве есть официальный союз копиистов. Работают по классическим картинам, и эти копии очень дорогие. В Италии создана ассоциация, в которую вошли триста копиистов, а в городе Кремоне открыли картинную галерею фальшивых шедевров. В Сан-Себастьяне на узаконенные подделки выдаются сертификаты… — Почему же люди гоняются за подлинниками? — перебил я. — Вопрос психологический, — нехотя отозвался художник. Затянул я разговор, хотя на языке трепыхались вопросы существенные, ради которых его и ждал. Задавал не спеша и по одному: — Иннокентий, откуда вы узнали, что Анатолий Захарович продавал за рубеж копии, как подлинники? — Информация носилась в воздухе. — Откуда узнали, что Монина и жена выступали против этих махинаций? — Из воздуха. «Из воздуха» я понимал: слухи, которых не проверить и сочинителей не найти. Источник слухов он и сам не знал. Этим займется уголовный розыск. Но вот на следующий вопрос ответить он должен: — Иннокентий, что Анатолий Захарович говорил о Мониной? — Ничего не говорил. — А о жене? — Тоже ничего. — Вы же друзья. — Мы коллеги. — И ни слова о них не сказал? — Видите ли, я не пью. И опять его ответ показался мне ясным, как та водка, которую он не пил. Не водил с Анатолием Захаровичем застолий и, значит, не имел задушевных бесед. Допрос не получался. И вот почему: все-таки допрос — это общение двух. Если один заледенел, как сосулька, то никакогоконтакта не выйдет. Я искал поворот в нашем разговоре. Художник сообщает лишь то, что знает наверняка. Слухи он называл слухами. Нам бы поменяться ролями… — Иннокентий, о причинах смерти жены Анатолия Захаровича не знаете? — Нет. — Ко мне поступила информация, что она отравлена мужем. Но его в городе не было. Что вы думаете? Иннокентий вдруг уставился в сейф, будто там было написано, что он думает. Я ждал. Художник ухмыльнулся как-то в мою сторону: — Отравить можно и на расстоянии. Я поверил сразу, потому что знал случай, когда человек надел рубашку и скончался. В суде тогда дело шло трудно, поскольку адвокат доказывал, что ткань рубашки еще на фабрике обрабатывалась соединениями ртути, пестицидами и красителями. Но художника я заверил: |