Книга Искатель, 2005 №3, страница 54 – Станислав Родионов, Михаил Старчиков, Анатолий Герасимов, и др.

— Где блистать?

— Везде. В ресторанах, в компаниях, на собраниях, на выставках…

— Таланту это позволено.

— Какому таланту? — удивился художник.

— Который у Анатолия Захаровича.

Одуванчик не то защелкал, не то зацокал — смеялся так. Над чем? Над моими словами? И я догадался, кто передо мной и почему он не смог ужиться с другим художником — это завистник. Среди творческих личностей дело обычное, но и мнение завистника интересно.

— У вашего Анатолия Захаровича таланта не больше, чем у обученной мартышки.

— Ну уж слишком… Я видел его работы.

— Да, он неплохой копиист.

— Я видел оригинальную работу в музее, не копию.

— Какую?

— Он зовет ее «Моной Лизой».

Одуванчик бросил свою упаковку и подскочил ко мне почти разъяренно. Узкое лицо покраснело, волосы легли на плечи, словно их примял сквозняк. Задал вопрос он сипло, почти простуженно тем сквозняком, который смял прическу:

— Мужик, ты ему кто?

— Никто, захожу, выпиваем…

— Тогда слушай: «Мона Лиза» — не портрет, а автопортрет.

— Кого?

— Ее.

— Рисовал-то кто?

— Она.

— Натурщица?

— Сам ты натурщик… Елизавета отменный самобытный художник, не одну ее картину Захарыч выставлял под своим именем.

Одуванчик, видимо, ждал моей реакции. Но я молчал, грубо выражаясь, обалдело. Для ответной реакции мне нужно было прийти в себя и подумать. Лишь хватило воли на вопрос:

— Как вас звать?

— Иннокентий.

— Мы с вами еще встретимся, — заверил я.

Как не встретиться, если я даже про смерть супруги АнатолияЗахаровича не расспросил!

В психике человека масса парадоксов. Хотя бы гипноз. Я веду многолетний дневник, потому что в конце своей следственной карьеры хочу написать книгу о мытарствах следователя. И там непременно будет глава о парадоксах, где приведу несколько загадочных случаев. Например, как я мыслью вызываю на допрос. Стоит о человеке подумать, как он является. Притягиваю, что ли?

Клял себя, что у художника-одуванчика, этого самого Иннокентия, ничего не спросил о жене Анатолия Захаровича. Теперь надо отыскивать его адрес и посылать повестку.

Еще ни адреса не нашел, ни повестки не выписал, как дверь открылась и притянутый волшебной силой — а какой еще? — вошел человек-одуванчик. Пока я соображал, какая во мне сила — не мистическая ли? — он сел перед столом и раздраженно проскрипел:

— В мастерской могли бы представиться.

— Как вы узнали?

— Анатолий Захарович сказал, кто вы. Иди, мол, все равно вызовет.

И художник выложил на стол паспорт. Или он тщательно причесался, или за ночь слегка облысел, но сегодня одуванчиком не выглядел: одуванчики-цветы от ветра облетают и тоже, так сказать, лысеют. Спросил он грубовато:

— Чего от меня надо?

— Повторите, что вчера говорили, — предложил я с некоторой опаской, потому что на официальных допросах люди непроизвольно зажимаются.

Он не зажался. Сказал, что в музее висит автопортрет Елизаветы Мониной, самобытной художницы, подписанный именем Анатолия Захаровича. Как и другие ее работы, которые называть не хочет, потому что он не стукач.

— Почему же Монина не выступает самостоятельно? — удивился я.

— Кому она известна? Таланту пробиться, что лбом расшибить ветровое стекло автомобиля. Знаете, сколько художников в нашем городе? Тысячи.

— Похоже, она и не пробовала…

— Девица с тараканом.

Я слышал выражение «тараканы в голове», но про одного таракана не понял. Поэтому уточнил: