Онлайн книга «Искатель, 2005 №3»
|
Если она отравлена… Я понял, что готов добровольно сигануть в очередную волокиту: еще не разобрался с одними эпизодами, как подыскал очередной. Материал помощником прокурора изучен и закрыт, и пусть лежит. Таллий яд непонятный… Но кто сказал, что я хочу взяться за расследование этого отравления? Я просто вышел на проспект размятьзадеревеневшие ноги. Жизнь, по крайней мере, визуально менялась на глазах. Нет очередей в магазинах, из общественных мест пропали алкоголики, почти нет военных, зато улицы запружены автомобилями… А мода? Обнимаются с такой страстью, что того и гляди завалятся на панель, ребята с бутылками пива, девицы с обнаженными пупками… Если я вышел размять ноги, то зачем в руке портфель с бланками протоколов? Жизнь изменилась. Бывало, в концертах по заявкам просили исполнить песни для солдат в армии, для моряков в океанах, для геологов в маршрутах… Просили исполнить песню для тех, с кем вместе служили в армии, были на стройке, работали в шахте… Теперь просят передать весточку такому-то, с кем вместе отдыхали в Турции, или такому-то, который сидит в Крестах… Если я разминаю ноги, то почему оказался у дома художника? Я позвонил в дверь. Да она и не закрыта. В мастерской деловито хозяйничала фигура, ничуть не походившая на хозяина. И на меня она внимания не обратила. Вор? Я спросил властно: — Вы кто? — Я-то хозяин, а вы кто? — Хозяин тут Анатолий Захарович. — Эту мастерскую мы снимали на двоих, но я съехал. Вот зашел за своими вещичками. — А я знакомый Анатолия Захаровича, — поостерегся я обозначить свою должность. Похоже, назовись я хоть Генеральным прокурором, его бы это не тронуло — укладывал в пластиковый мешок небольшие деревянные рамочки. Тонкотелый, тонкошеий, тонколицый, но с вздыбленной шевелюрой белых и пушистых волос, в которые почему-то хотелось дунуть. Ну да, потому что издали он походил на одуванчик. Это толкнуло меня на вопрос: — Вы тоже художник? — Я «лошадник». — Занимаетесь коневодством? — Пишу только лошадей. А вы что пишете? Так и хотелось брякнуть — протоколы. Удержавшись, скромно поделился: — Я потребитель живописи. — Торгуете? — Нет, смотрю. — Разбираетесь? — Не очень. Импрессионистов и реалистов понимаю и люблю, сюрреалистов и всяких модернистов не понимаю и не люблю. — Значит, на выставку детского рисунка не пойдете? — Почему? — Все рисующие дети — сюрреалисты. Любая работа кладет на человека свою печать. За собой я давно заметил, что не могу говорить с человеком ни о чем. Поболтать не умею. Ищу информацию или какой-то смысл. А уж с приятелем художника… — Почему съезжаете? — У Анатолия жена умерла, квартиру он начал сдавать и переехал сюда. — Почему же не хотите жить вместе? — Пошел коньячок, натурщицы… — А вас натурщицы разве не интересуют? — Лошади-то? — рассмеялся он. Верно, лошадь в мастерскую не приведешь. Неужели он рисует в конюшнях? Нужно перевести разговор с лошадей на женщин, на тех же натурщиц, но не прямо, а каким-то обходным путем. Чего проще расстегнуть портфель, достать повестку и вручить. Явиться завтра в прокуратуру. Но там будет допрос, а не свободная беседа. И чтобы задать этой беседе нужный вектор, я как бы за художника обиделся: — По-моему, кроме женщин у Анатолия Захаровича есть возвышенная цель. — Блистать — вот его цель. |