Онлайн книга «Искатель, 2005 №3»
|
— Господин Рябинин, вы вообще не имеете права расследовать это дело. — Почему же? — Не разбираетесь в живописи. Вы гуашь от сангины не отличите, мольберт перепутаете со стиральной доской, натурщица для вас всего лишь баба… — Анатолий Захарович, у меня есть эксперты, которые установили то, что вы подделывали… Он не дал мне кончить фразу, возмущенно дернувшись торсом. Борода задрожала, глаза блеснули медным отсветом, красное лицо стало мокрым, словно кровь просочилась сквозь кожу. Я слегка отпрянул, хотя нас разделял стол. — Рябинин, лезешь туда, где ни ухом, ни рылом? Великие художники делали копии своих картин, которые не отличить от подлинников. Подделки имеют право на жизнь. Во время второй мировой войны на рынках Осло появились поддельные картины Гейнсборо, Курбе и Тернера — писали местные безработные художники. Вы знаете, что есть сомнения в подлинности Моны Лизы: не моей, а той, настоящей? Музеи мира набиты подделками… Его дыхание прервалось— от злобы. Но злость вонзилась и в меня. Наглость преступника особенно цинична. Захотелось его остановить резко и грубо. Не криком же? Ведь не допрос, хотя ему пора предъявлять обвинение и допрашивать в качестве обвиняемого. — Анатолий Захарович, за что вы убили жену? — все-таки не выдержал я. — Ха-ха! — Нечего ответить? — Она скончалась от желудочной инфекции. — Ее отравили. — Ваша очередная безумная версия? — Анатолий Захарович, вы, наверное, не знаете, что многие яды сохраняются в теле очень долго? — Где, где возьмете ее тело? — Проведу эксгумацию. — А я не дам согласия, ясно? Выкапывать тело умершего человека нельзя без разрешения родственников. Умершего. А погибшего в результате уголовного преступления? Не за этим ли и пришел: пугнуть меня и расследование притормозить? Он вообще вел себя для убийцы нетипично. Например, почему… — Анатолий Захарович, Елизавета Монина была вашей натурщицей. Почему же нет ни одной картины, где бы она позировала? Ни у вас в мастерской, ни в галерее музея? — Писать ню я вообще не люблю. Обнаженное дамское тело возбуждает. — Анатолий Захарович, а не потому ли, что Монина не была натурщицей? — Иннокентий трепанулся? — почти беззлобно заключил художник. Если Иннокентий трепанулся, то я сегодня разболтался. Точнее, пробалтывался. Выходило, что не я получал от него информацию, а он от меня. В допросе это допустимо, когда одни сведения как бы меняешь на другие. Тут на что выменял? — Анатолий Захарович, так кто же Елизавета Монина? — Какое это имеет значение, когда ее нет. — Почему же вы о ней не беспокоитесь, не ищете? — Искать ваша обязанность. Наша. Но я повидал мужей, убивших своих жен. Они были нервны, суетливы и суперэмоциональны. Переживали свое горе уж слишком нарочито, и бывало, что им верили. Один супруг, задушивший жену, две недели с горя не ел — тошнило от вида пищи. Правда, имитация горя получалась тогда, когда убивали своими руками. По моей версии, бойфренда Мониной и ее саму художник загубил при помощи Нонки со товарищем. Поэтому он оставался спокоен. Ну, коли пошло в открытую, я рубанул: — Парня в желтых подтяжках грохнули из ревности. А Монину-то за что? Художник не взорвался, чего я ожидал, а выжал улыбку почти снисходительную: — Рябинин, не боитесь попасть впросак, как тот следователь, который вел дело Ореста Кипренского? |