Книга Райские птицы, страница 43 – Анастасия Вронская

– Сын мой… ты вернул мне жизнь. – В этих словах не просто благодарность – отцовская гордость. – Без тебя вороны Нави в царстве Кощея давно клевали бы мою плоть.

Кивнув отцу, Рион без лишних слов принимает похвалу.

– Спасибо вам за теплый прием, – напоследок говорю я и, вновь обойдя стол, возвращаюсь к своему месту.

Волнение высушило горло, так что хватаю кубок с водой. Но не успевает холодная жидкость коснуться губ, как чужая уверенная рука под столом обхватывает мою ладонь. Неожиданное прикосновение Риона заставляет меня вздрогнуть, и кубок с глухим звоном на потеху присутствующим опрокидывается, вода расползается по белой скатерти, оставляя прозрачные мокрые пятна. Раздается низкий, добрый смех Великого князя:

– Годы идут, а твой нрав, Рион, тот же, что в детстве. Все шалости на тебе.

Пылаю от смущения, когда отдергиваю руку. Рион тоже растерян, только Ириней ухохатывается, не скрывая дерзкого веселья, а Иван посмеивается вполголоса. Слуги быстро вытирают лужу, и я стараюсь не встречаться больше ни с чьими взглядами. Скорее бы покинуть стол, думается мне, но не тут-то было.

– Веста, – вкрадчиво скользит по залу голос Марфы, которой, должно быть, претит не быть в центре обсуждений, – у вас, наверное, не приняты такие пиршества? В Белогорье, как я слышала, столы поскромнее… Для тебя здесь не слишком роскошно?

До чего прямо и пренебрежительно. Рион чуть наклоняется – его рука снова ищет мою, придавая смелости. И все же не хочу отвечать грубостью, потому ограничиваюсь:

– Вам известно, что я живу не просто в Белогорье, а в саду? Под открытым небом, без кровли, без пищи. Разве что иногда кровь заблудших путников попиваю.

Тогда Рион, подавившись воздухом, громко кашляет, в то время как Ириней, вновь клокоча от смеха, забывает о приличии и ударяет кулаком по столу. Заметив в ужасе раскрытые глаза Ивана, спешно добавляю:

– Шутка. Я привыкла к простору, сну под открытым небом, простому сарафану… а тут везде шелка да украшения. Не знаю, что страшнее: лютый холод леса или толчеи в таких нарядах.

Марфа лишь пожимает плечами и опускает глаза под стол, выбрав другую тактику – раздавить меня равнодушием. Но одна ее реплика все же попадает в цель:

– И босиком… За одним столом с князем. Вот уж верх невоспитанности.

Нехороший холодок поднимается по спине, но тут Иван, не давая мне распалиться, пускается в истории о детском босоногом веселье, и разговор соскальзывает на воспоминания о Рионе, который в детстве тоже вечно бегал без сапог:

– Помню, как Рион однажды ногу камнем на берегу Ильменя рассек, так сколько было слез!

– И криков! – Великий князь, жуя кусочек перепела, глухо смеется. – Я до сих пор помню, как он визжал, словно его живьем в кипяток окунули. Пришлось до самой постели на руках нести!

На руках? Рион качает головой, усмехаясь, и отпивает вина из кубка. Я вспоминаю, как его сильные руки несли меня над землей, усаживая на Чернокрыла. Тогда мне это показалось простым беспокойством, излишним, возможно, но теперь стало понятнее: Риону была знакома моя боль и он спешил ее облегчить.

– Так вот почему и меня нес на руках? – улыбаюсь я, поднимая глаза на него. До чего… приятно. – Когда в лесу уколола ступню, а ты просто не дал мне возразить.

Рион отрывает кубок ото рта, взгляд его чуть теплеет, и на миг на лице появляется смущение. Он не ожидал, что я заговорю об этом.