Книга Райские птицы, страница 142 – Анастасия Вронская

Слезы мешают видеть, но я не останавливаюсь. Рука тянется к еще одному букету, и я разрываю его на части, цветы разлетаются по комнате, лепестки падают, как слезы, смешиваясь с пылью и воском на полу. Я словно пытаюсь вырвать свою боль из груди, уничтожая все вокруг, что может хоть как-то напоминать о спокойствии. Эти травы, этот воск, этот запах смерти – они все только усиливают мою боль, мою беспомощность. Я должен был ее защитить. Я обещал ей, что она будет в безопасности. Вокруг рушится все: деревянный стул о стену, щепками осыпая пол, склянки с маслами и отварами. Не оставив в комнате ничего целого, я оседаю на пол.

Моя голова склоняется, а кулак бьет по каменному полу. Боль вспыхивает в руке, но это ничто по сравнению с той болью, что разрывает мое сердце. Я смотрю на Весту, и мои губы дрожат, когда я шепчу, едва слышно, через рыдания:

– Прости… Прости меня…

Боль в груди становится невыносимой, и я кричу, обращая этот злой вопль к богам, ко всем тем, кто мог бы услышать меня. Пусть знают, что я их ненавижу. Пусть знают, что за ее смерть они заплатят. Я поднимусь, я встану, чтобы сражаться, чтобы уничтожить тех, кто забрал у меня ее. И начну с Радана, если мерзавец жив.

Моя княгиня. Я смотрю на ее лицо – такое мирное, словно она спит. Я не позволю, чтобы ее смерть была напрасной. Пусть весь мир пойдет прахом, но я сделаю все, чтобы эта несправедливость не осталась без ответа.

– Княже… – слышу ошеломленный шепот за спиной. Оборачиваюсь и вижу ошарашенного Иринея, а позади него – побледневшую служанку, видимо доложившую о криках. На вид она вот-вот упадет, да оно и неудивительно: князь ожил. Ожил и умер снова, увидев бездыханное тело возлюбленной.

Ириней подходит ближе. Он осторожно касается моего плеча, проверяя, в порядке ли я.

– Рион, ты… ты жив. – Его голос неверяще дрожит. Впервые в жизни я вижу в глазах Иринея страх, но боится он не меня. Очевидно, того, что это все – неправдивое, лживое наваждение. Но вот он, здесь. Из плоти и крови.

Друг опускается на колени подле меня. Несколько долгих мгновений он всматривается в мое лицо, пытаясь что-то понять. Наверное, почему я жив. Но не найдя ответов, он просто начинает смеяться. Ириней с силой прижимает меня к себе, обхватывая плечи руками, и я обнимаю его в ответ. Не могу сдержать рыданий и хриплого воя, поглощенного плечом Иринея.

Мы стоим так еще какое-то время, пока на пороге не появляется запыхавшийся от бега Иван. Ириней помогает мне встать, и брат чуть ли не сбивает меня с ног, врезаясь с объятиями. Не знаю, сколько я был мертв, но Иван словно окреп и возмужал. Как и я когда-то, будучи ребенком, резко повзрослел, потеряв мать.

– Как это произошло? – спрашиваю я, отстраняясь. Собственный голос кажется чужим – злым и осевшим от надрывного вопля.

– Не здесь, – отвечает Ириней, кивком указывая на дверь. Только сейчас замечаю, сколько прислуги столпилось у двери. Кто ахает и охает, хватается за сердце, кто опирается о стену, еле держась на ногах.

– Ириней прав, – соглашается Иван. Он переводит печальный взгляд на Весту и добавляет: – Не будем тревожить ее покой.

Я сжимаю зубы и киваю. Пытаюсь собраться с мыслями. Не выходит. Последний раз смотрю на нее. Моя Пташка. Звучно сглатываю собравшийся в горле ком и пытаюсь вернуть лицу непроницаемость.