Книга Жестокий. Моя по контракту, страница 3 – Виктория Кузьмина

— Хирург-невролог в отпуске…

— Требуется МРТ, у нас нет оборудования…

— Слишком высоки риски, мы не рекомендуем…

Каждый отказ был как удар ножом. Надежда таяла с каждым звонком. Отчаяние сжимало горло все туже. И вдруг…

— Здравствуйте, — женский голос в трубке звучал устало, но без прежней безнадежности. — Получили ваши документы. Сложный случай, да. Но… теоретически операбельный. У нас есть опытный хирург, специализирующийся на нейрохирургии у крупных пород. Но вы должны понимать: гарантий никаких. Риск летального исхода — более 70 %. Послеоперационный период крайне тяжелый, потребуется длительная реабилитация в стационаре под круглосуточным наблюдением. И это… очень дорого.

— Сколько? — Алина перехватила дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

Цифра, озвученная в трубке, прозвучала как приговор: Предоплата за операцию и первичный стационар — 200 000 рублей. Дальнейшее лечение и содержание — от 50 000 в неделю. Минимум две недели. Плюс лекарства.

Двести тысяч. Плюс минимум сто. Плюс лекарства. Полмиллиона. Минимум. У нее в кошельке — три тысячи. На еду до стипендии.

— У вас есть немного времени, — сказал голос, словно издалека. — Опухоль растет быстро, но не мгновенно. Пару недель, может, чуть больше. Рассмотрите варианты:кредит, займы… Но решение нужно принимать быстро. Если решитесь — приезжайте завтра на консультацию к хирургу.

Алина что-то пробормотала в трубку, бросила телефон на диван. Она опустилась на пол рядом с Комиссаром, обняла его за шею, уткнувшись лицом в его шерсть. Телефон завибрировал — сообщение от Насти: Привет! Как дела? Не хочешь сходить в кино в выходные? У меня лишний билет!

Алина зарыдала. Громко, надрывно, как не плакала даже на папиных похоронах. Комиссар слабо ткнулся мордой в ее руку. Она плакала о нем, о папе, о своей беспомощности, о неподъемных деньгах, о том, что мир так жесток. Плакала, пока не кончились слезы, оставив после себя пустоту и ледяное, четкое понимание: бросить Комиссара она не может. Это предать папу. Предать их обоих. Это — перечеркнуть последние годы своей жизни, наполненные заботой о слепом отце и его верном псе.

Она встала, вытерла лицо. Подошла к столу. Рядом с черновиком диплома лежал рецепт от ветеринара из первой клиники. Обезболивающее, поддерживающая терапия. Еще тысяч на пять. Последние деньги.

Она взяла телефон, отправила Насте ответ: Насть, привет! Кино — супер, но я сейчас в жутком цейтноте с дипломом. Слушай, а ты не в курсе, не нужен ли кому-нибудь срочно ответственный человек на подработку? Любую! Очень надо!

Пальцы снова задрожали, когда она набирала следующий номер. Клиника надежды. Записаться на завтра. Потом она открыла список контактов и начала обзванивать однокурсниц, срывающимся голосом спрашивая о любой возможности подработать. Она будет бороться. До последнего. До последней копейки. До последнего вздоха Комиссара. Потому что он — последняя живая нить к отцу. И порвать эту нить она не имела права. Даже если цена спасения казалась неподъемной. Даже если надежды почти не было. Она должна была попытаться. Обязана.

Утро встретило Алину ледяным туманом за окном и тяжелым дыханием Комиссара. Она почти не спала, ворочаясь на узком диване, прислушиваясь к каждому шороху пса. Таблетка обезболивающего, купленная вчера на последние деньги, давала лишь призрачное облегчение. Комиссар дремал, но его тело время от времени сковывали мучительные, мелкие судороги, заставлявшие его тихо поскуливать. Каждый скулеж впивался в сердце Алины острыми когтями.