Книга Обезьяна – хранительница равновесия, страница 5 – Барбара Мертц

Я опасалась, что опоздаю, но, прибыв на место, обнаружила ужасающий беспорядок. Никто не был прикован к перилам. Люди слонялись вокруг с растерянным видом; на другом конце улицы несколько дам сгрудились вместе, увлечённые разговором. Очевидно, происходило совещание руководителей, поскольку я услышала знакомый голос миссис Панкхёрст.

Я уже собиралась присоединиться к ним, когда увидела знакомую фигуру. Высокий молодой человек в безупречном костюме: полосатые брюки, сюртук и цилиндр. Загорелое лицо и густые тёмные брови могли принадлежать арабу или индийцу, но он не являлся ни тем, ни другим. Это был мой сын, Уолтер Пибоди Эмерсон, более известный миру под прозвищем «Рамзес».

Увидев меня, он прервал разговор со стоявшей рядом молодой женщиной и приветствовал меня, раздражающе растягивая слова. Эту манеру он приобрёл, проведя семестр в Оксфорде на курсе классической литературы с профессором Уилсоном по приглашению последнего.

– Добрый день, матушка. Могу ли я иметь честь представить тебе мисс Кристабель Панкхёрст, с которой, как я полагаю, ты не знакома?

Она оказалась моложе, чем я ожидала – чуть за двадцать, как мне стало позже известно^[23]– и весьма привлекательной. Твёрдые губы и прямой взгляд подчёркивали округлое лицо и тёмные волосы. Когда мы обменялись рукопожатием, бормоча обычные приветствия, я задумалась, как Рамзес с ней познакомился и когда. Она улыбалась и закатывала глаза, словно намекая, что это их не первая встреча. У Рамзеса есть неприятная привычка привлекать женщин, особенно сильных духом.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я. – А где Нефрет?

– Я не знаю, где она, – ответил Рамзес. – Моя «сестра», если называть её так вежливо, как ты настаиваешь, хотя это и не подтверждено ни юридическими процедурами, ни кровным родством…

– Рамзес, – строго перебила я. – Ближе к делу.

– Да, матушка. Неожиданно оказавшись абсолютно свободным, я решил посетить нынешнюю демонстрацию. Ты же знаешь, как я сочувствую…

– Да, дорогой. – Перебивать других очень невежливо, но Рамзеса порой приходится прерывать. Он уже не был таким пагубно многословным, как раньше, но иногда срывался, особенно когда пытался что-то от меня скрыть. Я на время оставила эту тему и задал другой вопрос:

– Что происходит?

– Можешь убрать цепи, матушка, – ответил Рамзес. – Женщины решили, что мы устроим пикет и доставим петицию мистеру Ромеру. Мисс Панкхёрст сказала мне, что скоро они начнут раздавать плакаты.

– Чепуха! – воскликнула я. – С чего они взяли, что он примет делегацию? Раньше никогда такого не случалось.

– Недавно к нам присоединилась новая соратница, его старая знакомая, – объяснила мисс Кристабель. – Миссис Маркхэм заверила нас, что он откликнется на её просьбу.

– Но если миссис Маркхэм — старая знакомая, почему она вместо того, чтобы просто договориться о визите, подстрекает к... Рамзес, не прислоняйся к перилам. Твоё пальто вымажется в ржавчине.

– Да, матушка. – Рамзес выпрямился во весь свой рост – шесть футов. Цилиндр добавил ещё двенадцать дюймов, и мне пришлось признать, что мой сын придавал некую изысканность собранию, состоявшему почти исключительно из дам. Единственным мужчиной, кроме него, был человек в эксцентричном наряде, наблюдавший за дискуссией лидеров. Длинный, довольно потрёпанный бархатный плащ и широкополая шляпа напомнили мне персонажа из оперы Гилберта и Салливана – того, что высмеивал эстетическое движение и его томных поэтов^[24]. Когда мой пытливый взгляд остановился на этом субъекте, он повернулся и обратился к дамам напыщенным, высоким голосом.