Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 98 – Штефан Людвиг

Хайнлайн провел тыльной стороной ладони по горячему лбу и подошел ближе. Грубый рельеф следа позволял заключить, что тот оставлен подошвой сапога. Солдатского сапога, быть может?

Это, разумеется, было абсурдом. Но пришло время взглянуть правде в глаза, а это значило признать и ту ночь, когда он был уверен, что видел Роттмана в коридоре. Это был не кошмар, как Хайнлайн твердил себе три дня подряд; пуговица от мундира была не галлюцинацией, а вещью реальной и осязаемой. Следы, что он тогда заметил, высохли, но отпечаток, над которым Норберт сейчас, сопя, склонился, тоже был, несомненно, настоящим. Носком он указывал на холодильную камеру, след вел в противоположную сторону.

Но что это значило?

Если следовать этой мысли, то Хайнлайн видел здесь следы его возвращения. Это объясняло и изменившийся угол засова: Роттман не полностью закрыл дверь за собой, когда он… и что же?

Мелькнула едва заметная тень – из темноты между холодильником и грузовым лифтом по плитке пробежал маленький паук. Хайнлайн проследил за ним взглядом, пока он не исчез под стеллажом, и, подняв глаза по металлическим стойкам вверх, нашел и этому объяснение.

Во время своего первого визита Роттман, по всей видимости, вынес из дома нечто – быть может, те самые алюминиевые ящики Морлока. Если это так, продолжил разматывать клубок подозрений лихорадочный разум Хайнлайна, тогда и вчерашняя вылазка Роттмана имела определенную цель – вернуть то, что он когда-то унес…

Ящики.

Они снова были здесь.

Норберт Хайнлайн, быть может, и не отличался особой храбростью, но в нем жил настоящий боец. Он с трудом поднялся наверх, в кухню, проглотил еще две таблетки аспирина и принялся за приготовление куриного паштета. Как в трансе, достал из холодильника замаринованные в коньяке куриные грудки, нашинковал лук, обжарил куриную печенку и итальянскую грудинку – и пришел в себя лишь тогда, когда противень с формами для паштета с грохотом упал на пол, выскользнув из его дрожащих пальцев. Он словно очнулся от наваждения.

Когда Марвин явился на работу, Хайнлайн, охваченный ознобом, сидел на кухне и безуспешно пытался оттереть с плитки смесь из сырого яичного желтка, муки и сицилийского оливкового масла. Его гланды распухли до размеров мячей для настольного тенниса, говорить он мог только сиплым шепотом, и Марвин, без всякого сопротивления со стороны Хайнлайна, отвел его наверх в квартиру и уложил в постель. Откинул прилипшие ко лбу влажные волосы, накрыл Хайнлайна простыней, укрыв его пропотевшее тело, и отправился на кухню. Когда он вернулся с стаканом воды, Хайнлайн уже провалился в обморочный сон.

Однако его лихорадочный мозг не мог обрести покоя. Его терзали кошмары, в которых он оказывался в холодильной камере вместе с покрытыми инеем фигурами. Он видел, как Адам Морлок стоял на коленях на ледяном полу, пересчитывая банкноты в одном из своих ящиков, а Никлас Роттман, сидя в своем углу, гладил замерзшую шкуру мертвого пса и наблюдал за матерью, чья голова была вывернута под гротескном углом на сломанной шее, в то время как отец Хайнлайна, осклабясь, кружил ее в бешеном вальсе по камере. Перегретые синапсы Хайнлайна метали в его воспаленное воображение целые залпы чудовищных видений: вот господин Пайзель мутными, без зрачков, глазами смотрит на него с немым упреком и беззвучно сетует на то, что холодильная камера, мол, вопиющим образом нарушает все санитарные предписания. Ледяные кристаллы хрустят у него между зубами, и, пока чиновник с сожалением объясняет, что при всем понимании сложившейся ситуации он вынужден немедленно поставить в известность вышестоящие органы, Адам Морлок потрясает пачкой купюр, зажав ее в своей когтистой руке, и шипит, что Хайнлайн злоупотребил доверием честного коммерсанта и теперь должен понести наказание за свое дерзкое воровство…