Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 136 – Штефан Людвиг

Грузный инкассаторский фургон выплюнул в утренний холод сизую дизельную отрыжку, нехотя влился в лениво текущий поток машин и вскоре скрылся за городскими кварталами. Затопеку предстоял долгий путь: регламент категорически запрещал любые остановки на маршруте до Бундесбанка. Термос с колумбийским кофе Хайнлайн всучил Затопеку почти насильно, словно предчувствуя утомительное однообразие пути. От угощения же тот отказался с презрительной усмешкой: вместо изысканного паштета его сердце отдавало предпочтение жирным бургерам, которые он, если операция увенчается успехом, запихнет в себя под аккомпанемент липкой шипучей колы на какой-нибудь обшарпанной придорожной заправке.

* * *

И в самом деле, иного ожидать не приходилось. Даже в строгой и педантичной франкфуртской штаб-квартире соблюдались регламенты с немецкой скрупулезностью: пломбы и печати подвергались тщательной инспекции на предмет малейшего повреждения, сопроводительные документы выверялись со всей тщательностью. Содержимое контейнеров пересчитывалось вторично, но подлинность купюр проверяли лишь поверхностно. В самом деле, кому пришло бы в голову перепроверять деньги, предназначенные к уничтожению?

Хайнлайн поднялся, сцепил руки за спиной и медленно двинулся к краю тротуара. Сквозь рваную пелену облаков на краткий миг прорвался солнечный луч, осветив белым сиянием внушительный фасад здания банка, – и тут же исчез, точно смутившись происходящего.

Поскольку госпоже Глински позволено было выносить наличность лишь малыми порциями, весь процесс растянулся на несколько недель. Риск тем не менее оставался ничтожным – руководство банка доверяло своим служащим, и не без основания: ни единого цента не пропало, бухгалтерия оставалась девственно чиста.

Все то, что госпожа Глински незаметно уносила под одеждой, официально уже считалось уничтоженным.

Норберт Хайнлайн имел все основания быть довольным собой. Он проявил себя как дальновидный и расчетливый делец: зорко следил за колебаниями рынка, распознал свою нишу, ухватился за открывшуюся возможность и сумел переориентировать дело, унаследованное от прошлых лет. Тем самым он перенял не только место Адама Морлока, но и почти безукоризненно выстроенную им коммерческую конструкцию – хитроумную, как часовой механизм, и прибыльную.

Разумеется, оставалось еще многое усовершенствовать, но Хайнлайн чувствовал в себе силы справиться с этой задачей и был полон решимости довести свое новое предприятие до конца. Пожалуй, горьким послевкусием оставалось то, что непосредственный контакт с покупателем – этот эликсир его прежней жизни – более не был ему доступен. Но тем больше страсти и усердия он теперь готов был вложить в то, что считал второй сутью своего призвания: в создание продукта поистине высшего сорта, достойного тихого восхищения.

Тот факт, что сей безукоризненно выполненный продукт был обречен на уничтожение, Марвину оказалось трудно принять – столь же трудно, как и постичь другой парадокс, едва ли не более смущающий: чем невзрачнее вид, тем выше качество. Это противоречие, вызывавшее у него праведное недоумение, звучало и в ушах самого Хайнлайна почти как притча без морали – и тем ярче подчеркивало дьявольскую гениальность идеи, рожденной в голове Морлока. Идеи, несомненно, преступной, но если Хайнлайн и испытывал внутренний протест, то весьма приглушенный: разум брал верх над сомнениями, а выгода – над эстетством.