Книга Слово Вирявы, страница 152 – Анна Бауэр

– Не встанет завтра твоя тейтерь^[84]– скажешь мужу, чтоб отвез ее в лес. Видать, осерчала на Ульяну сама Вирява-матушка, допустила к ней алганжея^[85]. Если кто его с Ульянки и сгонит, так только Лесная хозяйка, коли простит. А не простит – знать, тейтерьке уготовлено помереть молодой.

Как забрезжило утро, пришла матушка на Ульяну поглядеть да криком крикнула: залегли под глазами любимой дочери черные тени, а кожа стала белой, точно Назаромпаз укрыл инеем. Позвала она тогда мужа, перенесли они Ульяну на телегу, уложили мягко.

– Отвези нашу тейтерьку подальше в лес, чтоб Вирява-матушка ее увидела, когда свои владения обходить будет, – с плачем попросила она.

Тот лишь кивнул, потемнел лицом и тихонько повез дочку со двора:

– Осторожно беги, лошадушка, не тряси нашу Ульянушку…

Завез он Ульяну в дальнюю кереметь^[86], разложил снедь, поставил пиво, зажег родовую свечу, совершил молебен: глядишь, помогут предки Ульяне, уговорят Виряву согнать алганжея. Скрепя сердце, постарев за миг на семь лет, оставил тейтерьку любимую в лесу – на милость Лесной хозяйки.

Ульяна открыла глаза, осмотрелась – не в родном она доме, а в чужом, большом, богатом. Не на лавке – на полатях лежит. Чуть пошевелилась, как из сеней юноша появился. Плечамипроход закрывает, головой в высокий потолок чуть ли не упирается.

– Шумбрат, Ульяна! – тихо вроде сказал, только от голоса его посуда загремела.

Хотела ему Ульяна ответить, но не смогла: в горло точно песка насыпали.

– Не говори, Ульянушка, рано тебе еще! – ласково сказал, только от голоса его стены ходуном заходили. – Выпросил я у Вирявы тебе прощение, прогнала она алганжея, да много вреда он успел тебе причинить.

Так сказал – ближе подошел, а под ним половицы стоном отозвались.

Ульяна глянула вниз: не ногами парень шагает – медвежьими лапами. Загривок у него бурый, на голове – не волосы, а шерсть густая, шелковистая.

– Овто-батюшка, не губи! – прошептала Ульяна, скатилась с полатей и в ноги медведю упала.

– Какой же я тебе батюшка! – рассмеялся медведь, так что изба кашлем зашлась. – Батюшка со старшим братом за рыбой пошли, а меня с тобой нянькой оставили. – И ручищу протянул.

Ульяна оперлась о его ладонь, зажмурилась от страха: вот сейчас раздавит руку медведь. Для него ее косточки не крепче ореховой скорлупки будут. Только чувствует – кожа-то у Овто голая, мягкая и теплая, как остывающая печка. И бережно держит – будто сонную бабочку. В лицо Овто взглянуть не посмела, так он сам перед ней на одно колено опустился, заглянул под растрепанные волосы. Добрые глаза у него оказались, карие, смеются ласково.

– Не бойся меня, Ульянушка! Не обижу. Никто тебя тут не тронет. Как окрепнешь – провожу домой, коли остаться не захочешь, – прошептал Овто тише ночного ветерка, и от его дыхания повеяло травяным и медовым – что томленый чай после бани.

В сенях загромыхало, заскрипело, затрещало нещадно – то ли два исполина, то ли два медведя зашли. Оба еще выше, еще шире в плечах. Ульяна к печи так и попятилась, а они как загогочут – у избы крыша поднялась да на то же место и села. Младший Овто с добрыми глазами на них цыкнул – крыша опять подскочила.

– Не серчай, Ульянушка, мы народ неуклюжий, громкий, но обидеть – не обидим, – проревел тот, что постарше, с проседью.