Книга Вы (влюбитесь) пожалеете, господин Хантли!, страница 224 – Екатерина Ильинская

— А вы неплохо держитесь, — заметил СМБшник и одобрительно кивнул.

— Не первый раз прохожу эту процедуру. — Дыхание оставалось неровным, и никак не удавалось избавиться от неприятных ощущений. Хотелось оттянуть ошейник, как будто тот мешал нормальновдыхать, хотя это было не так.

— Какого тогда содействия вы от меня хотите? — Блондин сложил руки домиком, постукивая большими пальцами друг об друга.

— Вот этот записывающий артефакт надо передать императору. Прослушайте запись на нём, как на найденном и изъятом при обыске. — Медальон лёг ровно посередине стола, через секунду там же оказалось письмо. — Здесь пояснения по делу и план действий, который император вряд ли примет, если узнает, что его автор именно я. Поэтому прошу вас зарегистрировать медальон, а план передать от собственного имени.

— Встретиться с императором не так просто даже для сотрудника внутренней службы безопасности. — Господин Сорвен цокнул языком и покачал головой. — Не уверен, что мне это удастся.

— О, поверьте, стоит упомянуть, что в дело замешан я, и что возможна утечка в прессу важной информации, и вы очень быстро окажетесь на аудиенции. Тем более информация действительно важная. — Хантли кивнул на конверт, предлагая ознакомиться с сутью вопроса.

СМБшник достал письмо, пробежал глазами по тексту и нахмурился.

— Изложенному тут можно верить?

— Абсолютно. На медальоне записано признание Леофика Бранса.

— Это меняет дело. Спасибо за сведения. Я постараюсь смягчить позицию императора в отношении вас.

— Не утруждайтесь. Просто донесите информацию. Нельзя допустить, чтобы произошёл государственный переворот.

Господин Сорвен встал, кивнул на прощание и молча вышел. Пока дверь не захлопнулась, Хантли слышал, как тот отдаёт приказы. А потом замок щёлкнул, отрезая от шума и суеты отделения СМБ. Оставалось только ждать.

Эрнет достал блокнот, открыл на пустой странице и принялся рисовать ту, которая постоянно была в мыслях и сердце. И образ которой требовал выраженным на бумаге, раз уж больше не будет возможности рассказать о своих чувствах лично.

* * *

Прошло три дня. Хантли перевели в императорскую тюрьму, свободные страницы в блокноте закончились, а кроме этого ничего не поменялось. К нему, конечно, заходили, задавали уточняющие вопросы, дважды обыскивали, допрашивали на наличия дубликата записи, и где она может находиться. Но ничего не говорили о том, что происходит. Приходилось строить собственные теории.

Императорский приём должен был состояться вчера. И, судя по всему, состоялся. Если бы план старшегоБранса удался, то Эрнета уже забрали бы из камеры. И вовсе не для того, чтобы задать парочку стандартных вопросов, как недавно сделал младший сотрудник СМБ. Доказывало ли это то, что всё в порядке? Скорее да, чем нет. Хотя у новой власти могли возникнуть дела поважнее, поэтому они задержались с визитом.

Но по лёгкому возбуждению с нотками радости, царящему за пределами камер, можно было сделать ещё один вывод: заговорщиков схватили и обезвредили. Если бы власть сменилась, то во взгляде следователей и охранников не мелькало бы торжество. Что ж за страну можно было не беспокоиться. Ещё бы знать, что с Вероникой и Виктором. Но об этом Хантли никто не спешил сообщать.

Прошло ещё три дня. Закончились страницы во втором блокноте, который дал один из стражников, приносящих еду. С каждого разворота смотрела Амелия. Улыбающаяся, грустная, с лукавым огоньком в глазах, хмурая, разозлённая, восторженно глядящая вдаль. Со стаканчиком кофе, с коббаррой, с картами или камушками в руках. Сидящая за столом на собственной кухне, идущая по Книжной улице, болтающая с Вероникой, ругающаяся с мэром, стреляющая из лука на ярмарке, подбрасывающая монетку, чтобы пройти устроенное ей испытание. И ещё десятки Амелий, каждая из которых была по-своему прекрасна. А внутри теснилась ещё сотня новых образов. Вот только рисовать больше было негде.