Книга Перья столь порочные, страница 7 – Лив Зандер

И за те, что ещё впереди.

Я не могла иначе.

Мать называла меня сварливой, упрямой или похуже каждый раз, когда приходилось проводить со мной больше десяти минут. Долгое вынужденное терпение моего общества в карете не улучшало её строгую оценку, а скорее уменьшало моё желание доказать обратное. Бедная Риса была зажата где-то посередине.

— Отвратительно, — продолжала мать, глядя на поля с коричнево-зелёными колосьями пшеницы, которые уже не казались чем-то новым, так что слово было, скорее всего, очередной своевременной оценкой её неприятной дочери. — Союз Дома Брисден с короной — столько же честь, сколько благословение, даже для избалованного существа вроде тебя.

Моё горло сжалось.

Избалованная…

О, да, леди Брисден всегда была готова дать мне всё, о чём я никогда не просила, и ничего из того, чего я так отчаянно желала. Её объятие было в тугости моих шелковых корсетов. Её ласка — в богатой ткани моих платьев. Её поцелуй — в зелёном камне, вставленном в золотую оправу на груди.

— Избалованная по твоему желанию, мама, — сказала я. — Ты, конечно, не станешь винить дочь за ошибки родителей в её воспитании?

— Всегда такая сообразительная в ответах, — глаза матери сузились, редкое проявление эмоций, совершенно неуместное на её обычно строгом лице. — Мне следовало позволить Рисе приложить ремень к твоей заднице.

Я сместилась, дыхание участилось от внезапного образа удара по спине кожаным ремнём. Какую боль это причинит? Жгучее жжение? Или скорее холод, распространяющийся по телу? Я не знала.

Боль была чужой.

— Возможно, и следовало, — бросила я вызов, будто готовясь поднять юбки перед Рисой, хотя я была на голову выше старой женщины. — Почему ты этого не сделала?

Что-то беспокойное закрутилось в груди, пока я ждала ответа. Замечание по поводу моей наглости, упрямства, непослушания. Что угодно! Как насчёт отсутствия у меня пениса? Она не жаловалась на это уже месяцы.

Мать лишь сжала губы.

Холод. Отчуждение. Молчание.

Как… разочаровывающе.

Я наблюдала за этой женщиной, которая меня родила — и при этом с огромным трудом, если верить словам Рисы. Тусклый свет, играющий на жемчужной косе матери, лишь подчеркивал её седые волосы, а сжатые челюсти искажали её королевские черты. Ещё хуже было то, что я всё равно находила её красивой, с природной грацией, которая, должно быть, когда-то вызывала зависть всей знати.

Когда, казалось, не осталось больше о чём спорить, я убрала локон с лица. Те мои беспорядочные кудри, что уже уложила Риса, были укрощены теми же жемчужными шпильками, что носила мать. Она даже не замечала их, вероятно, потому что для этого пришлось бы посмотреть на меня. Что ж, можно снять их.

Я вытащила одну из шпилек, опустив её на покрывало. Зачем я их вообще выбрала? Как бы мать ни любила жемчуг, он никогда не выделялся на фоне моих белоснежных волос.

— Но я согласна, — сказала я после бесконечных минут неловкой тишины. — Эта помолвка — благословение. Для короны, разумеется.

В конце концов, Тайдстоун оставался последним оплотом между безжалостной местью Ворона и столицей Дранады — Аммаретт. Тогда как некоторые человеческие лорды уже принесли присягу узурпатору, который теперь возглавлял этих черноволосых колдунов и ведьм, отец оставался непреклонен в отражении их атак. Что может быть лучше для сохранения верности лорда Брисдена королю Барату, чем объединение домов?