Онлайн книга «Барбара»
|
О смертных фетиш, Телец золотой, ты в подлунной царишь, Но непостоянство – натура твоя, На непостоянство прельстилась земля, В тебе воплощается жизни тщета, Сама суета, Сама суета. Для многих, лишившихся имущества, это звучало утешением. Но Габриэль был не в силах сдержать свои мысли и с этого момента глубоко задумался над вопросом, не вложить ли ему различные суммы, за последнее время перекочевавшие из чужих карманов в его собственный, в участок земли в четыре гюллена[31], который продавался в долине Микладаль. Ах, власть и почет! Сиянье короны, жужжанье забот. А зависть у власти сидит за спиной, Посеет тревогу, развеет покой, И радость не в радость, а лишь тягота, И все суета, И все суета. Кто может похвалиться тем, что свободен от этого? У кого в груди не шевелится червячок честолюбия – большой или малый? От кресел почтенной публики, за которые она вносила плату, до скамеек для бедноты – здесь не было ни одной души, которая тайком не косилась бы на соперника или на победителя. Зависть была в крови у всех. А у кого не было гордыни, у кого не было затаенных обид? В душе г-на Венселя скорбь и странное успокоение текли вместе, образуя большие водовороты. Это пение приносило ему утешение. Вот оно как! Томас Кинго чувствовал и переживал все так же, как и он сам. Ах, милость владык! Неверный, стоглазый, слепой временщик! Ведь ты помогаешь пустым пузырям Раздуться, взметнуться, взлететь к небесам. Но с солнцем в сравненье твоя щедрота — Одна суета, Одна суета. Да что же сегодня творится с г-ном Венселем! – снова подумал соренскривер. Наверно, этого субтильного человечка что-то каким-то образом обидело, уязвило в самую его пасторскую душу. Может, фогту стало неохота слушать его проповедь? Ведь ясно же: что-то стряслось, и теперь г-н Венсель, помогай ему Господь, погрязает в земных страстях, но лик его обращен к свету благодати Божией, – ну конечно, тьфу! Этот псалом – просто какое-то недоразумение, что-то вроде хмельного напитка, которым порядочные люди заливают горе, стоит им на чем-нибудь обжечься в жизни. Стоит только проиграть в карты три марки, как уже все – «прощай, о земля!». Да уж, конечно, это помогает замечательно. Но когда дело дошло до следующей строфы, для г-на Венселя как будто что-то на миг оборвалось, он позабыл о благодати и запел, выпуская свою боль: Ах, дружба, друзья! По опыту знаю – вам верить нельзя. Вы горечь умножите в чаше обид, Вы – флюгер, вас только удача манит, Обманчива ваших словес теплота, И все суета, И все суета. И он продолжил, пылая праведным гневом и рвением: Ах, плотских услад Горячая топка, искристый каскад! Потянется смертный за этим теплом, Да в вечном огне будет греться потом!.. Невидимый ореол вокруг головы Барбары начал пламенеть. Ведь именно к ней в этот миг направило свои помыслы большинство присутствующих – с завистью, со страстью, с осуждением. Габриэль до боли вожделел ее, и даже соренскривер на галерее разглядывал ее. А сама она сидела беспечно, как пташка на изгороди, не подозревая, что вокруг нее бурлит адское пламя. Новый воварский пастор г-н Поуль Аггерсё испытывал к ней любовь, смешанную с ужасом. … Пригубишь твой мед – не отмоешь уста: Одна суета, Одна суета. Армгард казалась в своей черной одежде такой старой и такой маленькой. Она кивала головой в знак согласия. С ее точки зрения, в этом псалме не хватало только строфы о водке. Ибо сие есть дьявольское зелье, многих приведшее к погибели. А ее сестра, Эллен Катрине, весело смотрела перед собой, отдавшись во власть воспоминаний: «Ах, этот мир!» |