Онлайн книга «Барбара»
|
— Гм, – заметил соренскривер лёгману, – стало быть, вот он сегодня куда свернул! Ну, значит, что-то все-таки пошло не по его. А паства внизу под галереей с удивлением и испугом внимала речам г-на Венселя и думала, что, несмотря ни на что, он все же великий проповедник и обличитель. Ведь сейчас он как будто показал всем и каждому их отражение в зеркале и глубоко заглянул в их сердца. Они не задумались о том, что на самом деле он заглянул лишь в собственное сердце. И новый воварский пастор, г-н Поуль, как и многие другие, был вынужден склонить голову: он ощутил, что и сам шествует той же стезей тщеты и суеты, и не бывает радостен, если на сердце его не изливается лесть, и ничто не раздувает его честолюбия, не разжигает страсти. Один лишь этот мир, суета мирская, играет у него перед глазами, а сам он лишен способности поднять взор выше. А г-н Венсель, заметивший, что паства на его стороне, стал все больше и больше углубляться в подполья и катакомбы человеческого сердца, и когда уже дошел до предела и совершенно обнажил полнейшую неспособность человека к добродетели и недостойность узреть Бога – как вдруг позволил случиться чуду. А чудо это – благодать Иисуса Христа, который забрал все грехи наши! Да, лишь благодать и только она позволяет человеку подняться, отринуть бремя мира сего, презрев его как хлам, которым он, в сущности, и является, и от чистого сердца обратить все помыслы свои к небесам. — Аминь! – заключил он звучным голосом и, прежде чем начать молитву, спешно проскользил бледным взглядом по всей церкви, однако не подводя его слишком близко ни к одному окну. Это был час благодати для торсхавнской паствы. Когда настал черед псалма, г-н Венсель сказал, что они будут петь не то, что предписывается в псалмовнике – будучи магистром, он мог позволять себе отступления, – а другой, хорошо известный всем по «Духовному хору» или по книге «Тысячник», под названием «Уставший от мира, взыскующий неба»[29]. Большинство собравшихся знало его буквально наизусть. Сьюр Арентсен искусно повел напев при громогласной поддержке самого г-на Венселя: Прощай, о земля! Служив тебе долго, измучился я. И бремя, что мне этот мир навязал, Теперь я отброшу, теперь я устал. Я рву свои узы, здесь все маета, И все суета, И все суета[30]. Псалом захватил всех, вся паства, набрав в грудь воздуха, тянула следующую строфу: Что, в сущности, мир Поставил пред нами как цель и кумир? Мормыш покосился на коменданта, который по-прежнему похрапывал с поразительно невоенным выражением лица. Не больше, чем тень и сверканье стекла, Чем тонкая наледь над глубями зла, Чем мыльный пузырь, а внутри – пустота, И все суета, И все суета. Да, именно так! У Самуэля Миккельсена побаливала голова после вчерашних тихих возлияний. Он предавался им уже пятый вечер кряду, и ему начали надоедать все эти чары да сосуды, стоящие в полуночный час на пиршественном столе. О да, не бывает земной радости без горького привкуса! Что годы и дни? Хитро, незаметно проходят они, Хитро, незаметно за ними уйдут И радость, и плач, и заботы, и труд, Роскошество мыслей, ума острота, И все суета, И все суета. Молодежь этому не верила. Но все лица, на которых уже проступили морщины, при этих словах приняли задумчивое выражение. От фогта Харме с его ответственной должностью до Самуэля c Подъемника с его восьмерыми детьми. Первому приходилось признать, что сорок лет его службы – все равно что следы на песке, а второй не ожидал иного конца земной жизни крючника, кроме трех лопат земли на могилу. А соренскривер, который вечно во всем сомневался и всем перечил, с горечью подумал, что хоть немного полезной деятельности на земле дарит больше радости, чем десять восторженных кличей на Небесах. Он читал модные современные книги и истово верил, что в трудолюбии и любви к родине блаженства больше, нежели в пальмовых ветвях. |