Онлайн книга «Привет из прошлого»
|
Дождь весь день держался в воздухе, не падая, — сиэтлская манера: небо висит низко, дорога блестит, и ты не понимаешь, откуда мокрое, если с неба ничего не идет. У входа нас встречает свет: два фонаря по сторонам двери, теплые, старые, с настоящим стеклом. Двери открываются до того, как мы успеваем к ним подойти. Внутри пахнет воском и лилиями. Я успеваю это отметить до всего остального — свечи стоят по сторонам лестницы, на каждой ступени, и лилии в высоких медных кувшинах, и запах у них тяжелый, чуть приторный, как в церкви в июльскую жару. Дом старый в том смысле, в каком в Сиэтле бывают старые дома: сто двадцать лет, дубовые панели, вытертый в двух местах паркет, который здесь называют историческим. Никакого пластика, ни одной новой поверхности. Я оцениваю работу людей, которые тратили на это деньги: у всех на виду и незаметно, самое трудное сочетание. Гардероб — отдельная комната. Женщина за стойкой принимает мое пальто, называет номерок и смотрит мне в лицо ровно столько, сколько нужно, чтобы запомнить, и ни секундой дольше. Я смотрю на себя в зеркало по пути: темно-винное пальто, темное платье, часы. Все, как я решила утром. Ничего, что просило бы внимания. — Готова? — спрашивает Элайджа. — Я всегда готова. Он смеется, пропускает меня вперед, и мы входим. Гостиная — это слово не подходит. Это зал в тридцать шагов длиной, с потолком, на который я поднимаю взгляд раньше, чем собиралась: лепнина, гипсовые ветви по краю, люстра из тех, что крепят к балке четырьмя крюками, потому что иначе она не держится. Под люстрой стоят круглые столы — шесть, семь, восемь? — восемь. Восемь. На каждом белая скатерть, свечи, хрусталь, и вокруг каждого уже собираются люди, которых я видела только в деловой прессе и на фотографиях с вручений. Я делаю то, что делаю всегда: останавливаюсь на три секунды у входа, будто поправляю браслет. Зал читается быстро. У колонны — возраст и деньги: четверо мужчин семидесяти лет, все в одинаковых темно-синих пиджаках, разговор плотный, в нем нет пауз для нового человека. Ближе к камину — молодые благотворительницы в шелке, смех чуть громче, чем требует шутка. Край зала, у огромного окна с видом на террасу, — там стоят те, кто пришел работать: два человека из администрации фонда, я узнаю их по бейджам на лацканах. Официанты с подносами ходят по границе этого пространства, не входя внутрь ни одной группы, — и я понимаю, что это не случайность, это выучка места. И у рояля — у закрытой крышки, там, где свет из окна падает на белое. Элеонора Харди. Я не ищу ее. Я просто оказываюсь там, где она, потому что зал повернут к ней: люди стоят полукругом, лица обращены туда, как подсолнухи, и она внутри этого полукруга, и ни одного лишнего жеста. Вблизи она хуже, чем на фотографиях, — и это первое, что я думаю, и первое, за что я себя одергиваю. Не хуже. Точнее. Все то, что на снимках было композицией, здесь оказывается телом: серая шелковая ткань, нитка черного жемчуга до ключиц, волосы, убранные так плотно, что видно линию шеи. Спина. Левая рука с бокалом, в котором, я готова поспорить, вода. Правое плечо поднято на миллиметр выше левого — я знаю эту деталь по пятнадцати фотографиям, но здесь вижу, что это не поза, а привычка: она держит плечо так, когда слушает. Она слушает женщину в зеленом. Смотрит на нее, не перебивая, кивает дважды. А потом говорит одну фразу — я не слышу слов, только интонацию, — и женщина в зеленом смеется, коротко, с облегчением, и отходит. |